– Вкусы меняются, возможно не так часто, а вот обстоятельства… – я еще раз проанализировала запахи его эмоций, – восприятие окружающего мира тоже может резко измениться. Так что, пап, поясни-ка мне, зачем ты дружиться хочешь?
– Ну… – опустив глаза, он взглянул на ладонь, словно в ней пряталась шпаргалка, – …просто это неправильно. Мы самые близкие люди… в смысле по родству… И вроде, как это неправильно, что у нас нет каких-то дружеских взаимоотношений.
– Звучит, как будто ты прочитал инструкцию, как должно быть, а теперь стремишься подогнать под нее жизнь.
– Не утрируй, пожалуйста. Я на самом деле хотел бы стать тебе другом. Правда, не знаю как.
– Книжки советуют проявить интерес к интересам человека, – я невольно улыбнулась, прикидывая папино знание о моей жизни, – как у тебя с этим?
– Скромненько у меня с этим. Весьма скромненько,– с как бы веселым покаянием улыбнулся он в ответ,– поэтому пошел другим путем: увлечь человека своими интересами.
– Это какими? – с легким удивлением поинтересовалась я, – дочкой что ли?
– Ну, сейчас у меня как-то все мозги на нее завязаны, – признался он, – а разве тебе не интересно узнать про свою сестру?
– Пап, ты когда-нибудь про ревность слышал?
На отцовском лице изумление написалось просто аршинными буквами:
– Лен, неужели ты сможешь ревновать младенца?
– Легко! – заверила я его, – вот, к примеру… ты обо мне так, как о ней, кому-нибудь рассказывал?
Он погрустнел, но все же произнес ожидаемое:
– Нет, Лен…
– Понятно, – в моей душе… ничего не изменилось, поскольку другого ответа даже не предполагалось. Впрочем, была благодарность за честность.
Отец погрустнел еще больше:
– Не думаю, что действительно понимаешь…
Изображая сомнение-удивление, я картинно приподняла одну бровь, демонстрируя умение наработанное часовыми сидениями перед зеркалом в подростковом возрасте.
Папин тяжелый вздох прозвучал как «С головой в омут».
– Ты ведь знаешь, что мы с твоей мамой поженились, когда узнали, что появишься ты. Вроде как случайно вышло.
– М-да, хороша случайность! – не смогла не заметить я.
– Тем не менее, не в этом суть. Представь себе молодого студентика, неизбалованного женским вниманием, который внезапно узнает, что будет отцом…
– Похоже, кой-какое внимание все же было.
– Почти не было. Точнее, не был избалован, пока не познакомился с твоей матерью…
– Обойдемся без подробностей?
– Почти обойдемся. Просто скажу, что меня втянули в спор на бутылку шампанского: я должен был пригласить на свиданье первую попавшуюся девчонку. Можно сказать, почти взяли на слабо. Но я этих доставал решил обдурить, подошел к девчонке и, рассказав все откровенно про пари, предложил разыграть восторженность мной, а потом уйти и распить вдвоем бутылочку.
– А поутру они проснулись…
– … и пошли каждый своей дорогой. А вот через три месяца…
– И ты как честный человек…
Отец кивнул:
– Только, дочь, понимаешь, признание ответственности – это шаг разума, а не чувств.
– Обидно слышать.
– А говорить стыдно, – признался отец, – но врать еще стыднее.
Я «принюхалась» к его ощущениям – действительно не врет, и действительно стыдно. Однако мне этого было мало:
– Получается, ты хочешь дружиться из-за своего стыда?
– Скорей из-за осознания, что не хочу быть тебе чужим человеком.
Замолчав, он провел пальцем по краю стола. Выжидая, я не перебивала его молчание. И хотя чуйность о многом рассказала, мне требовались слова. Палец добрался до угла и отец, вздохнув, продолжил… излучая боязнь и решительность:
– Я знаю, что многое потерял-упустил. Жалею, что не умилялся твоими первыми шагами. Что не ходил на утренники в детсад. Да чего перечислять все «не»! Их слишком много скопилось. Я только теперь осознал, что это неправильно… Мне больно это осознавать. Словно я задолжал тебе целую жизнь… Опоздал на целую жизнь… Но… Тут… – палец пустился в новую прогулку по краю столешницы.
Я встала из-за стола, подошла и, обняв, поцеловала его в колючую щеку:
– Мы, пап, никогда не будем чужими людьми.
– Ох, спасибо, Ленок! – он крепко обнял меня в ответ и… стал заходить ко мне пореже. А потом вообще перешел в другую компанию.
В следующий раз серьезно поговорить с отцом мне довелось только через год. Хотя это не я с ним, а он со мной разговаривал, поскольку горе от одновременной потери бабушки и деда сделало меня практически невменяемой. В смысле моя реакция на внешние раздражители свелась к минимуму. Словно пустота, постепенно выраставшая вокруг меня, внезапно остекленела.
Отец мог днями взывать к разумности, чувствам, ответственности, совести и даже злости, однако его слова, помноженные на эмоции, проходя сквозь прозрачную броню, становились легко-мягкими пылинками, оседавшими с печальной обреченностью у подножия моего сознания.
Вик тоже сделал попытку разбить стеклянный кокон и тоже без успеха. Мать же ко мне не подпустили. После чего отец с Виком засели на кухне, гася не чокаясь стопарики, под пьяно-мудрые рассуждения за жизнь…
