Из слов сестры Бао-юй понял, что она подслушала его разговор с Сян-юнь. Он хотел примирить их, но сам оказался виноватым, точь-в-точь как он недавно читал в «Наньхуацзине»: «Умелый вечно трудится, умный постоянно печалится, только неспособный ни к чему не стремится, ест постную пищу, развлекается и плывет по течению, точно неуправляемая лодка». И далее: «Растущее на горе дерево само себя губит, родник сам себя истощает» и тому подобное. Поэтому, чем больше он думал, тем большая растерянность овладевала им.
«Если я сейчас не в состоянии поладить с ними, – говорил он сам себе, – что же будет дальше?»
Он не стал больше спорить с Дай-юй, повернулся и направился к себе.
Когда раздраженный Бао-юй удалился, Дай-юй еще больше рассердилась.
– Ну и пусть! – крикнула она. – Можешь больше не приходить и не разговаривать со мной!
Вернувшись к себе, Бао-юй лег на кровать. Он был совершенно подавлен. Си-жэнь знала причину этого, но не решалась сразу заговорить с ним и начала издалека:
– Наверное, будет еще несколько таких спектаклей, как сегодняшний, – с улыбкой сказала она. – Сестра Бао-чай теперь тоже должна устроить угощение.
– Какое мне дело до этого! – холодно усмехнулся Бао-юй.
Необычный тон Бао-юя удивил Си-жэнь.
– Что ты говоришь? – с улыбкой спросила она. – Сейчас праздник, все веселятся. Что с тобой?
– Какое мне дело до того, что девчонки и женщины веселятся! – огрызнулся Бао-юй.
– Все стараются ладить друг с другом, и было бы очень хорошо, если б и ты следовал этому примеру, – продолжала Си-жэнь.
– Что говорить! – воскликнул Бао-юй. – Они все связаны друг с другом какими-то отношениями, и только я «ныне не связан ничем, чуждый всему, брожу везде одиноко»!
Из глаз Бао-юя невольно покатились слезы. Си-жэнь замолчала.
Подумав над смыслом только что произнесенной фразы, Бао-юй встал, подошел к столику, взял кисть и написал гату:
Бао-юй понимал смысл того, что написал, но опасался, что его не поймут другие, поэтому в конце гаты он приписал арию на мотив «Вьющаяся травка». Прочитав еще раз написанное, он словно почувствовал облегчение, вернулся в постель и уснул.
Между тем, когда Бао-юй ушел от Дай-юй, полный какой-то мрачной решимости, она под предлогом необходимости повидать Си-жэнь, пришла следом за ним.
– Он уже спит, – сообщила ей Си-жэнь.
Услышав это, Дай-юй собралась уходить.
– Подождите, барышня, – с улыбкой удержала ее Си-жэнь. – На столе лежит листок бумаги, поглядите, что на нем написано.
Она протянула Дай-юй только что написанную Бао-юем гату. Дай-юй прочла и сразу догадалась, что Бао-юй писал гату в приступе негодования. Ей хотелось смеяться, но она только вздохнула и сказала Си-жэнь:
– Это просто шутка, ничего серьезного здесь нет.
Она взяла листок и удалилась в свою комнату, а на следующее утро прочла гату Бао-чай и Сян-юнь. В ответ на это Бао-чай прочитала стихотворение:
Окончив декламировать стихотворение, она еще раз прочла гату, а затем проговорила:
– Это я во всем виновата. Вчера я прочла ему одну арию, а он воспринял ее не так, как следовало. Слишком уж мудрены и заумны эти даосские книги, стоит их почитать, как сразу меняется настроение. Если у него действительно появились такие мысли, как он здесь излагает, то это не иначе как из-за той арии. Я всему главная виновница!
С этими словами она разорвала бумагу в клочки и, передавая их служанке, велела немедленно сжечь.
– Зря порвала, – заметила Дай-юй. – Надо было сначала поговорить с ним. Пойдемте, я уверена, что заставлю его отказаться от всех этих глупостей.
Они втроем пришли в комнату брата.
– Бао-юй, я хочу кое о чем спросить тебя, – первой начала Дай-юй. – Ведь самое дорогое – это драгоценный камень – «Бао», а самое твердое – это яшма – «юй». Теперь скажи, что есть у тебя дорогого? Что есть у тебя твердого?
Бао-юй растерялся и не знал, что ответить.
– Эх ты! – засмеялись девушки. – Сам такой глупый, а берешься толковать изречения мудрецов!
Сян-юнь захлопала в ладоши и воскликнула:
