Бао-юй, Цзя Лань и Цзя Хуань, чувствуя себя так, словно они получили освобождение после великой амнистии, выскочили за дверь и отправились по домам.
О том, чем занимались остальные обитатели дома, мы рассказывать не будем: как только наступил вечер, все они улеглись спать. Один Бао-юй испытывал острую душевную боль. Возвратившись в сад, он увидел в пруду лотосы и вспомнил, как девочка-служанка рассказывала ему, что Цин-вэнь превратилась в духа-покровителя этих цветов. На душе его стало радостно, и, глядя на цветы, он вздохнул и подумал:
«Когда умерла Цин-вэнь я не принес ей жертвы перед гробом. Если я устрою жертвоприношение лотосам, разве этим самым я не выполню свой долг?!»
Ему захотелось тотчас же исполнить этот обряд, но неожиданно он остановился и сказал самому себе:
– Хотя я совершаю обряд перед цветами, нельзя делать это кое-как. Чтобы проявить искреннее уважение к умершей, надо приготовить ритуальную утварь и одеться в парадную одежду.
Затем он подумал: «Впрочем, древние говорили: „Водяная чечевица и белая артемизия, растущие в стоячих болотах, ценятся дешево, но являются изысканным блюдом для богатых, а также приносятся в жертву духам и демонам“. Значит, суть дела не в стоимости вещи, а в том, чтобы ее подносили от чистого сердца. Скорбь, накопившуюся в моем сердце, лучше всего излить в жертвенном поминании».
Он взял бело-водянистого цвета платок, который больше всего любила Цин-вэнь, и написал на нем тушью поминание «На смерть Покровительницы лотосов», состоящее из вступления и заключительной песни, а затем приготовил для жертвоприношений четыре любимых Цин-вэнь кушанья.
В сумерки, когда все улеглись отдыхать, он приказал отнести это на берег пруда, где росли лотосы, затем пришел туда сам, совершил положенные церемонии и, повесив платок на стебель лотоса, стал читать:
– В год наступления великого и неизменного спокойствия, в месяц, когда лотосы и корица соперничают в благоухании, в день, когда произошло непоправимое несчастье, ничтожный Бао-юй, живущий во «дворе Наслаждения розами», собрал бутоны всех цветов, взял воду из источника, струящего аромат, сорвал чайный листок и слил росу с листьев клена – все для того, чтобы передать весточку и принести жертву во дворец Белого владыки, дабы тем самым утешить деву-покровительницу лотосов. По моим скромным подсчетам, прошло шестнадцать лет с тех пор, как ты явилась в мир людской. Предки твои, место рождения, фамилия и род давно уже позабыты, и восстановить их невозможно. Но мне, Бао-юю, довелось прожить с тобой больше пяти лет в том месте, где взбивают подушки и укрывают одеялом, где вечерами отдыхают, пируют, моют, расчесывают волосы или ведут интимные разговоры.
Я припоминаю тебя в дни твоей жизни. Твои достоинства были ценнее золота и яшмы; чистота твоего тела могла сравниться со снегом и льдом; душа твоя была ярче солнца и звезд, а красота затмевала сиянье луны и свежесть цветов. Старшие и младшие сестры восхищались твоей прелестью и обаянием, пожилые и престарелые женщины восторгались твоей мудростью и добродетелями.
Кто мог подумать, что вороны, возненавидев сокола за высокий полет, завлекут его в тенета? Кто мог предположить, что чертополох, завидуя благоуханию орхидеи, добьется, чтобы ее выпололи с клумбы?!
Разве нежный цветок может перенести свирепую бурю?! Разве стройная ива может выдержать безумный ливень?!
Ядовитые скорпионы оклеветали тебя, тяжелый недуг проник в твое сердце. Вот почему с твоих вишневых губ исчез пурпур и с них срывались лишь стоны; вот почему поблек румянец на твоем лице и оно сморщилось и иссохло. Из-за ширм и пологов изливались на тебя потоки клеветы и сплетен, терновник и репей тянулись к тебе через окна и двери. Разве, вызвав ненависть, можно было уберечься от нее?! Поистине, ты ушла в иной мир, чтобы скрыться от стыда. Беспредельны были твои обиды, неистощимы твои страдания. Ведь возвышенных и безупречных в женских покоях ненавидят особенно сильно; честные и целомудренные, попавшие в немилость, особенно тяжело переживают. Но ты скрывала муки и горечь. Кто пожалеет о твоей безвременной кончине?! Ты растаяла, как облако, и не сыскать твоих благоуханных следов. Но если ты заблудилась и не нашла обители бессмертных, зачем ты ушла из мест, где жила? Если твоя душа вверглась в пучину страданий, то знай, что в этом бренном мире не найти чудодейственный эликсир, возвращающий к жизни! Твои брови, как уголь, черны, словно их подкрасили недавно, а сейчас кто лаской согреет охладевшие кольца из яшмы на пальцах твоих? В моей курильнице еле дымятся остатки благовоний, полы одежды еще влажны от слез. Брошено зеркало, улетел луань, с грустью открывает туалетную шкатулку Шэ-юэ. Расчесывая волосы, пышные, словно парящий дракон, ты скорбела о сломанных зубьях расчески – сандаловых облаках. Ты собирала золото и перламутр в густой траве, находила коробочки с бирюзой в пыли и в грязи. Опустела Чжицяо. Напрасным оказалось твое искусство вставлять нитку в ушко иголки в седьмую ночь!
