– Кто это играет? – с недоумением спросила Мяо-юй.
– Наверное, сестрица Линь, – отвечал Бао-юй.
– Неужели она умеет? Почему я об этом не знала?
Тогда Бао-юй рассказал ей о недавней беседе с Дай-юй и в заключение попросил:
– Зайдем к ней, посмотрим!
– С древнейших времен цинь только слушают, но никогда не бывало такого, чтобы его смотрели, – усмехнулась Мяо-юй.
– Я всегда говорил, что я человек невежественный, – смущенно ответил Бао-юй.
Они приблизились к «павильону реки Сяосян», сели на камень и стали слушать чистую, проникновенную мелодию. Потом нежный голос запел:
Последовала пауза, а через некоторое время пение продолжалось:
Опять последовал перерыв, во время которого Мяо-юй сказала:
– Первая строфа на одну рифму, вторая строфа – на другую. Послушаем дальше.
В этот момент раздалось пение:
– Вот и еще строфа, – промолвила Мяо-юй. – Какая глубокая печаль скрывается в ней!
– Я не разбираюсь в музыке, но эта мелодия вселила скорбь и в мою душу, – отозвался Бао-юй.
В этот момент снова зазвенели струны циня.
– Тон взят слишком высоко, – заметила Мяо-юй, – не гармонирует с прежним.
Вновь послышалось пение:
Мяо-юй от изумления изменилась в лице.
– Почему она перешла на другой тон?! От такой печальной мелодии могут расколоться даже камни! Это уж слишком!
– Что значит «слишком»? – спросил Бао-юй.
– А то, что она не проживет долго! – отвечала Мяо-юй.
В это время послышался жалобный звук – казалось, будто лопнула струна. Мяо-юй поспешно встала и направилась прочь.
– Что случилось? – окликнул ее Бао-юй.
– Потом сам поймешь, – послышался ответ, – сейчас не будем говорить об этом!
Бао-юй, полный уныния и сомнений, тоже встал и направился во «двор Наслаждения розами». Но об этом речи здесь не будет.
Когда Мяо-юй возвратилась в кумирню, ее встретила даосская монахиня, пропустила в ворота и заперла их. Мяо-юй прошла в келью и прочла сутру.
Она поужинала, воскурила благовония и отпустила монахинь. Опустив занавески и отгородившись ширмой, она села на молитвенный коврик, поджала под себя ноги и предалась созерцанию.
Просидев до третьей стражи, она вдруг услышала шум на крыше. Решив, что напали разбойники, испуганная Мяо-юй соскочила с коврика и выбежала на террасу. Вокруг не было ни души, только по небу плыли одинокие облака и ярко светила луна.
Было не очень холодно. Мяо-юй немного постояла, опершись о перила террасы, и вдруг услышала мяуканье кошек на крыше.
Сразу же ей вспомнились слова Бао-юя об успокоении души, сердце ее затрепетало, уши загорелись, но она тотчас овладела собой, ушла в келью и вновь опустилась на молитвенный коврик. Однако душа ее, которая никак не могла успокоиться, вдруг неудержимо рванулась куда-то; Мяо-юй почувствовала, как закачался под нею коврик, и ей почудилось, будто она находится вне кумирни. Потом появилась целая толпа знатных юношей, выражавших желание взять ее в жены; несколько свах подхватили ее, сопротивляющуюся, и потащили к коляске. Через мгновение налетели разбойники, схватили ее и, угрожая ножами и палками, потащили за собой. Она только громко рыдала и звала на помощь.
Разбуженные криками, даосские и буддийские монахини с факелами и светильниками прибежали и столпились возле нее, а Мяо-юй лежала, широко раскинув руки, с пеной на губах. Когда ее попытались привести в чувство, глаза ее выпучились, на щеках выступили пятна.
– Мне покровительствует бодисатва! Насильники, как вы смеете так обращаться со мной? – бранилась она.
Перепуганные монашки не знали, что делать.
