– И я пойду уже, – засобирался Алексей Михайлович, – завтра с утра раненько забегу. Если меня пустят повидаться перед операцией. Если нет, тогда потом уже.
– Иди. Марте привет передавай и береги ее…
– Конечно, передам. Она обрадуется.
Алексей поцеловал жену в щеку и вышел из палаты.
Алена прислушалась. Смолкли шаги мужа в коридоре. Где-то хлопнула дверь и раздались голоса медсестер. Звон инструментов. Такие уже привычные звуки. Она смотрела прямо перед собой и видела не пустую стену, а город как бы сверху. Вот по улице идут Егор и Маша, держась за руки. Егор смущается и не знает, как себя вести. Маша хохочет. Вот в квартиру вошел Алексей Михайлович, и Марта трется о его ноги. Ее любимый сквер. Мокрые деревья еще борются с ветром за последние листья. Желтым светом, подмигивая, горят фонари, и капли дождя искрятся в их свете. По дорожке навстречу к ней бежит мальчик в желтой шапочке. Она не может рассмотреть его – он приближается. Сын. Сыночек. Алешенька. Она распахивает руки и бежит к нему.
– Мама! – кричит мальчик.
– Сынок! – кричит Алена. Ей так легко бежать…
Они встречаются. Она берет его за руку.
– Пойдем, мамочка, я покажу тебе новый дом, – захлебывается от восторга малыш.
– А где он? – спрашивает его мать.
– Я покажу. Теперь мы будем вместе там жить.
Они уходят по дорожке, пока вовсе не исчезают из виду…
Дорожка на кладбище.
– Ну вот, на одного из нас стало меньше, – разливая водку в стаканчики, угрюмо произнес бородатый.
– Последнее время такое ощущение, что мы встречаемся, только чтобы пересчитаться и констатировать уменьшение, – грустно пошутил второй друг, поправляя шарф на шее таким нервным движением, словно желая задушить себя.
Алексей рассеянно слушал слова друзей, поправляя венок на свежей могиле.
– Ну что, давайте помянем Аленушку… нашу Алену Александровну… Давай, Серый, наливай, – обратился он к толстячку.
Стаканы взлетели в привычном желании чокнуться, но на секунду неловко замерли в воздухе.
– Помянем, – выдохнул Алексей, опрокинув в себя водку, не ощутив ни вкуса, ни запаха.
С портрета на них, тихо улыбаясь, смотрела Аленка.
– Какая-то совершенно необыкновенная фотография, – нюхая кусочек хлеба, задумчиво произнес бородач Саша. – Никакой наигранности и позы. Такая же милая улыбка и озорные глаза. Я прямо физически ощущаю ее присутствие и не в силах поверить…
– Кажется, она сейчас рассмеется и хлопнет по плечу, как всегда, скажет присказку свою: «Это, мо́лодец, горе, не беда», – проговорил тот, кто не оставлял без внимания свой шарф.
– А знаешь, Лешка. Я ведь ее… любил… и люблю… – бородатый повертел стаканчик в руках.
– Ребята! Сашка! Хватит тебе! Леха! Не время сейчас… – второй снова дернул себя за шарф.
– Да знаю я. Давно уже все знаю, – Алексей задумчиво рассматривал пластиковую емкость.
– И что? – закипятился Сашка. – Не стыдно тебе? Не совестно?
Алексей только пожал плечами:
– Что было, то было… А чего мне стыдиться?
– Ты же ей всю жизнь перекрутил с ног на голову. Ведь было же… – Саша покрутил руками в разные стороны, показывая пантомимой, как это произошло.
– Эх, Сашка, не ту профессию ты выбрал. Не ту. Не в инженеры, тебе надо было на актерское поступать… Нам не дано предугадать, чем наше слово обернется… – Алексей выдохнул и одним махом снова влил в себя водку.
– Ребята, ну что вы в самом деле… Нашли время и место… – Сергей продолжал дергать шарф. – Что вы сейчас делите?
– Да уж делить нам и в самом деле нечего, – усмехнулся Леша, – не раньше, не сейчас.
– Я даже хотел тебя на дуэль вызвать, Алексей, – горько усмехнулся Сашка.
– Романтик. Всегда им был. Какая дуэль? Алена сделала свой выбор. И про твое признание я знал с самого начала, – он смотрел на растерянного и испуганного друга.
– Откуда? – выдавил тот.
– Конечно, так не принято. Рассказывать супругу о признаниях посторонних мужчин. Даже если они друзья… тем более если друзья. Можно же и дружбу было закончить на такой ноте… – невесело улыбнулся Алексей Михайлович. – Но Аленушка не такая была, она кристально честная, добрая… моя девочка, – сдавленно, проглотив покатившийся к горлу соленый комок слез, продолжил он. – Она сразу же мне все и рассказала. Как ты на коленях стоял и в любви вечной клялся, горы золотые сулил. Я разозлился тогда страшно и на тебя, и на нее: думал, что повод дала. А она говорит мне, что, мол, пожалеть тебя надо. Любовь, говорит, не спрашивает, когда прийти. Человек слаб и с ней справиться не может. Ему же – тебе, стало быть, – хуже, он один-одинешенек, а мы с тобой вместе. И рассказала она мне это все не для того, чтобы я ревновал и злился, а чтобы недоразумений между нами не было. Чтобы дружбу сохранить сумели мы. Ситуацию-то со временем перевернуть можно прямо в противоположное толкование, и тогда уже беда будет и, может быть, непоправимая. Когда объяснений не услышим мы друг от друга. Много чего она мне говорила тогда, а я слушал и думал, что разглядел я счастье свое мудрое, не проворонил, – вздрогнул Алексей.