Сонечка полностью

Тимоша. Того я не видел. Нас привели на Глухову пустошь. А там уже яма вырытая. Нас поставили, и он прочитал приговор от тройки постановленный, меня за дезертирство, а их за укрывательство. А отцу Василию контрреволюцию записали. А от ямы холод идет, не могу сказать какой.

Голованов. Тимоша, погоди. Надь, ты подписывала вчера что-нибудь?

Надя. Подписывала. Только, Николай Николаич, я не знала ничего про суд, ей-богу, не знала. Так, сидели, выпивали.

Голованов. Ладно, Тимоша, дальше рассказывай, дальше что…

Тимоша. А Рогов говорит: видишь, Тимофей, яму? Зароем, ни креста, ни могилки не будет. Мать и не узнает, где косточки твои лежат. Я и заплакал. А он дает мне ружье и ставит заместо себя. Я встал. А отец Василий всю дорогу, как шли, панихиду пел, а тут говорит: «Господи, прими душу раба Твоего протоиерея Василия, раба Божьего Прокла…»

Надя. Какого Прокла?

Тимоша. «…раба Божьего Прокла, раб Божьих Авдотьи, Антонины и Марии». Рогов говорит «Стреляй, не то сам в яму пойдешь». Я и выстрелил в Дусю. А ее, как из кресла вынули, Антонина с Маней Горелой держали. Тут Дуся упала. Я еще стрелял, и другие стреляли. Все упали. Тогда брат мой Арсений Рогов говорит: «Вот твое крещение, Тимофей, теперь ты наш. Спустись в яму и сыми с них одежу». Я спустился. Они уж были неживые. Снял с отца Василия рясочку, сапоги снял худые. На Дусе одежа такая ветхая, что под руками разлезлась, а на теле вериги, аж до мяса въелись. Попал я ей в самое сердце. Снял с Марьи, с Антонины. А с Мани Горелой снял зипун, а под ним икона привязана. И юбку снял, а Маня-то мужик.

Голованов. Как – мужик?

Надя. Двуснастная, что ли?

Тимоша. Нет, мужик, обыкновенное дело, мужик. Вот кто Прокл-то был, Дусин жених. Я всю одежу наверх повыбрасывал. Потом икону к себе привязал. Вот, возьмите ее от меня. Я погибший уже. Я не могу. (Поднимает рубашку, отвязывает от себя икону и держит перед собой.) А Рогов говорит: яму закопай да приходи, в город поедем. Пройдись по ветерку, тебе полезно. Я закопал и пошел… по ветерку…

Тимоша. Это меня зовут. Икону спрячьте. (Протягивает ее Наде.)

Надя. Что ты, что ты? Я не могу.

Тимоша. Ты не бойся, они сейчас уедут, не тронут тебя.

Надя. Не могу я ее брать, я поганая.

Тимоша. Дядя Коля!

Голованов. А мы, Надька, все поганые. А некоторые еще и атеисты… Смешно, господа. Мы в него не веруем, а он в нас некоторым образом верует…

Рогов. Ну что, всё прохлаждаетесь? Собирайся, Тимофей, едем.

Девчонка. Дяденька Рогов, меня мамка к вам послала сказать… (Взрывается плачем.) Верка повесилась!

Рогов. Чего? Чего говоришь?

Девчонка. Убираться третьего дня пошла, а домой не вернулась. А ее на чердаке Перлов нашел… висит Верка, неживая… с ребеночком…

Тимоша(как будто не замечает брата). Слышите, «Херувимскую» поют? (Задирает голову к небу.) Смотрите! Венец от земли подымается светлый! Это Дусин венец. А вот второй, третий, все светлые, и все в небо идут. И все наши брюхинские подымаются. Вон! Вот! А Дусин-то выше всех идет! И как светел… А вона еще один, и еще, и седьмой пошел. Маленький, ясенький, только не знаю чей. В яме их пятеро было.

Надя. Заблажил, заблажил малый-то.

Тимоша. Хлебушка не хотите? Хлебушка? Всем женщинам хлебушка, всем мужчинам хлебушка, всем деточкам хлебушка… Кушайте, пожалуйста.

Рогов(кричит). Тимофей!

Тимоша. Покушайте хлебушка… Покушайте нашего хлебушка…

Рогов. Тимоша! Ты что? Ты что?

Тимоша. Хлебушка покушайте… (Поднимает камень над головой, обращаясь к небу.) Всем хлебушка…

Рогов. Вы что, все с ума посходили? Нету же ничего! Нет никаких венцов! И хлеба нет! Ничего нету! Куда вы все смотрите?