Малыгин довольно грубо отстранился от него, огляделся — бывшей примы в зале не было. Коротко бросил:
— Как-нибудь сочтемся, — и быстро покинул помещение.
Девушки за столом не без смущения хихикали приключению графа.
Поручику Никите Глебовичу Гончарову с некоторых пор было разрешено раз в день прогуливаться по поселку в сопровождении конвоира.
Ныне вовсю светило солнце, народ почти целиком находился на работах, поэтому на улице почти никого не было, лишь стаями бегали бродячие собаки.
Он шел, заложив руки за спину, смотрел на черные бревенчатые бараки с интересом и едва ли не удовольствием, не обращая внимания на шагавшего сзади молодого новенького солдата.
— Хорошо, — произнес поручик.
— Чего изволите, ваше высокородие? — не понял конвоир.
— Хорошо, говорю. Солнышко!
— От солнышка завсегда хорошо, — согласился солдат. — Не будь его, посдыхали бы все.
— И так посдыхаем. Зовут тебя как?
— Иваном Зацепиным.
— Откуда сам, Иван?
— Из-под Рязани.
— А сюда чего занесло?
— Так ведь вас сторожить, арестантов. Навроде того как служба.
— Не скучно?
— Бывает. Хотя народишко тут развеселый. Почти каждый день драки.
— Сам любишь драться?
— Люблю. Только вот не велено. Говорят, дурной пример подавать не положено, — Иван громко высморкался, вытерся рукавом шинели. — А вас, сказывают, скоро судить будут?
— Обещают. Больше месяца жду.
— Как засудят, так здесь останетесь?
— А где же еще? — усмехнулся Гончаров. — Край земли.
— Тоскливо вам будет здесь. В Петербурге небось жировали. С господами только и встречались.
— Бывало… Начальство, Иван, не обижает здесь?
— А чего обижать? — удивился тот. — Порядок не нарушаем, да и господин подпоручик Илья Михайлович не всегда злобный. А чаще добрый, — солдат снова высморкался. — А вот про вас, ваше высокородие, сказывают, что лютовали вы крепко. А главное — не поймешь. Сегодня вы вроде добрый, а завтра зверь зверем. Хотя кто-то и жалеет вас.
— Неужто?
— А то!.. А в особенности из-за вашей зазнобы — дочки Соньки Золотой Ручки. Вроде из-за нее вы и погорели. Правда, что ли, ваше высокородие?
— Много будешь знать, долго здесь служить придется, — усмехнулся Никита. Но поинтересовался: — А еще чего говорят?
— Будто бежать вы хотите.
— Бежать? Куда?
— На волю. Или в Петербург, или, может, еще дальше… Будто денег здесь поднакопили, теперь ищете, кого бы купить.
— Интересно, — мотнул головой поручик. — А разве отсюда возможно бежать?
— При желании да при деньгах все возможно. Найми самоедов — до самой Москвы докатят.
— Самоеды вон где, а поселок вон где.
— Так приезжают ведь почти каждую неделю. Вяленое мясо да рыбу на самогон меняют.
— Знаком с кем-нибудь из них?
— А мне зачем? — пожал плечами солдат. — Была б нужда, вмиг бы задружился. А так — пьяные они да глупые, как дети.
От своего дома вышел начальник поселка подпоручик Буйнов, двинулся им навстречу.
— Здравия желаю, ваше высокородие! — вытянулся в струнку солдат.
— Ступай к дому, жди там, — махнул ему Илья Михайлович и зашагал рядом с Гончаровым. — Через несколько недель суд, Никита Глебович. Ждут циркуляра из столицы.
— То есть остаток жизни могу провести здесь?
— Если только не поможет кассация. За вас хлопочут родители, подали прошение государю.
— Думаете, поможет?
— Думаю, вряд ли. Уж больно подгажена ваша репутация.
Гончаров помолчал, спросил:
— Беглецов не задержали?
— По моим сведениям, пока нет. Но это вопрос времени — слишком скандальные личности.
— А пароход когда прибывает?
Подпоручик с сочувствием и иронией посмотрел на него.
— Не советую рассчитывать. Ни один капитан не рискнет взять вас на борт после случая с Сонькой Золотой ручкой.
— Я не об этом.
— А я, господин поручик, об этом.
Шли какое-то время молча, затем Никита произнес:
— Мне бы, Илья Михайлович, вяленого мяса купить. Это возможно?
— Почему нет? — удивился тот. — Как только самоеды здесь будут ошиваться, так я и велю принести вам… Только мяса или рыбки тоже?
— Рыбки тоже, — усмехнулся Гончаров.
За несколько месяцев морского путешествия Соньке и Михелине впервые позволили днем поприсутствовать на верхней прогулочной палубе. Стояли они в сторонке от прочей полуреспектабельной пароходной публики, успевшей за все это время основательно перезнакомиться друг с другом, завязать какие-то необязательные или же любовные отношения.
Было жарко, и только прохладный ветер спасал от солнца, висящего прямо над головой.
— Странно, — задумчиво произнесла Сонька, глядя на бескрайнюю синеву. — Прошла неделя, как зажмурили мичмана, а никто не кинулся.
— Значит, вовремя зажмурили. Видно, надоел всем, — ответила Миха.
— Все равно непонятно. Человек все-таки был.
— Тебе его жалко?
— Наверно. Где-то мать есть, отец — ждут, переживают, надеются.
— А Михеля тебе не жалко?.. Или того же Гончарова?!
— А почему ты вдруг о них? — удивилась мать. — Что между ними общего?
— Между Михелем и поручиком?
— Да.
— Один загремел на пожизненную по твоей милости. Второй тоже может остаться на Сахалине, но уже из-за меня. Не жалко?
Мать подумала, пожала плечами.
