Карета начала медленно подниматься на холм. Пенелопа несколько лет не была в Чартли, но каждая кочка и каждый поворот с детства врезались в ее память. Скоро они проедут мимо огромного дуба, от которого открывается вид на залитый солнцем дом из золотистого камня, сверкающий на фоне яркой зелени, словно монета в траве. Пенелопа ясно представила развалины замка – любимое место для детских игр. Они с Доротеей забирались по выщербленным ступеням на башню, делая вид, будто попали в плен к дракону или демону-оборотню, а Эссекс, еще маленький, с палкой вместо меча, спасал их от злых сил.
Карета остановилась. Слышались стук копыт, щебет птиц, фырканье лошадей. Пенелопа поспешно направилась навстречу Эссексу. Тот, словно пылкий возлюбленный, бросился в ее объятия. Он окреп, возмужал и вытянулся, так что сестре пришлось встать на цыпочки, чтобы его поцеловать. Кожа его, однако, оставалась гладкой, как персик, хотя на подбородке уже начала пробиваться щетина. Как быстро летят годы! Эссексу почти семнадцать, Пенелопе девятнадцать, и даже маленькому Уоту уже двенадцать. Повернуть бы время вспять, пролистать годы разлуки и вернуться к главе, когда они играли у подножия разрушенной башни.
– Поехали до дома с нами, – предложил Эссекс.
– Мне нельзя… – начала Пенелопа и, заметив на его лице недовольство, прошептала: – У меня будет ребенок.
Она ожидала увидеть на лице брата торжествующую улыбку, но тот помрачнел и отвел взгляд – наверное, тоже задумался о скоротечности времени.
– Порадуйся за меня.
– Я рад. – Однако нахмуренный лоб говорил об обратном. Вероятно, на Эссекса вновь нахлынуло бездонное уныние, как это случалось прежде. Впрочем, при виде матери он улыбнулся, отчего на правой щеке показалась очаровательная ямочка, вскочил на Плясуна, позвал Уота следовать за ним и умчался.
– Кажется, его что-то тревожит, – заметила Пенелопа, вновь устроившись на подушках рядом с Летицией.
– В последнее время он подвержен меланхолии. Надеюсь, ты ее развеешь, – ответила та. Пенелопа усомнилась, что ей это удастся.
Карета тронулась, подпрыгивая на камнях и ухабах. Пенелопа невольно задумалась об ушедшем прошлом. Сердце сжалось, будто она не возвращались в родовое гнездо, а на полном ходу направлялась навстречу гибели. Даже мысль о младенце в ее утробе, малюсеньком семечке, прорастающем во тьме, не приносила утешения – напротив, служила напоминанием о том, что она отдана мужчине, который не в состоянии уделить ей ни капли любви.
Наконец карета подъехала к усадьбе. К этому времени Пенелопу окончательно укачало. Слуги, вероятно, предупрежденные братом, выстроились строем, чтобы приветствовать госпожу, однако Пенелопа почти никого не узнала – еще одно свидетельство быстротечности времени. Сам дом тоже изменился – стал казаться ниже, огромные двойные двери – скромнее, зал – меньше и, при внимательном рассмотрении, запущеннее. Впрочем, возможно, она просто привыкла к простору и роскоши королевского дворца и Лейза.
Пенелопа приблизилась к портрету отца и взглянула на него, словно впервые. Облаченный в черненые доспехи с затейливыми позолоченными вставками и красной бархатной оторочкой, Уолтер Деверо смотрел на нее, будто время повернуло вспять. Под густыми усами скрывалась улыбка – внешняя суровость уживалась в нем с неутолимой жаждой жизни. Пенелопе внезапно вспомнилось, как ему подгоняли эти самые доспехи; он надел на нее шлем и играл с ней, открывая и закрывая забрало.
Образ отца неизбежно вызвал воспоминания о его последнем распоряжении относительно ее судьбы. Знай он, что за человека уготовили дочери в мужья, ни за что не разрешил бы подобный брак. Пенелопа представила, как Сидни на коленях умоляет королеву дозволить ему жениться, и ее охватила знакомая ненависть к этой женщине. Отец предпочитал благородство богатству, а Сидни был воплощением благородства.
С наступлением весны он вернулся ко двору. Пенелопа всячески старалась избегать его, черпая силы в победе над мужем. Она старалась не запутаться в сложной сети интриг, плетущихся в королевских покоях, не сводила глаз с Берли и Сесила, собирала сведения о готовящихся заговорах, накапливала информацию для матери, однако присутствие Сидни было для нее невыносимым.
Однажды вечером Пенелопа сидела в углу кабинета королевы, притворяясь, будто дремлет, на самом же деле наблюдала за разговором между Сесилом и незнакомым молодым человеком. Она испытывала некоторое сочувствие к сыну Берли из-за его уродливого сложения, но что-то в нем ее беспокоило. Сесил, тревожно оглянувшись, передал незнакомцу кошелек – действие весьма подозрительное. Вероятно, в конце концов Пенелопа все-таки уснула, потому что проснулась от восторженного взгляда Сидни, взирающего на нее, словно астроном на созвездие. В кабинете больше никого не было. Несмотря на возгоревшееся пламя, она почувствовала себя оскорбленной тем, что он разглядывает ее исподтишка.
Вероятно, у Пенелопы на лице отразилось возмущение.
– Прошу прощения, Стелла. Я не мог удержаться, – проговорил Сидни с таким пристыженным видом, будто совершил ужасное злодеяние.
