Пенелопа хотела спросить, за что именно он просит прощения, опасаясь, что он, воспользовавшись ее беззащитным состоянием, украл поцелуй, однако ограничилась предостережением:
– Если нас увидят вдвоем… – Она перевела взгляд на деревянную панель, где влюбленные из давно минувших дней вырезали свои инициалы. Сидни безмолвно вышел, оставив ее с ощущением, будто она увидела призрак.
Пенелопа вновь повернулась к отцовскому портрету. Только сейчас ей бросился в глаза слой пыли, неудачно нарисованная рука, старомодный воротник.
– Почему ты умер? – прошептала она. – Это дело рук королевы или воля Господа?
Глаза отца как будто шевельнулись, однако Пенелопа приказала себе не верить в сказки. За его спиной потускневшими позолоченными буквами был начертан девиз рода Деверо:
Солнце клонилось к закату, освещая дом мягким загадочным светом. Сперо подбежал к Эссексу, прыгнул на него, пачкая белые чулки. Эссекс раздраженно оттолкнул пса. Пенелопа предложила брату прогуляться до темноты.
– Хочу размяться после долгой дороги.
Они молча брели бок о бок, пока не добрались до разрушенной башни. Ступени винтовой лестницы, отполированные до блеска стопами многих поколений предков, вели в небольшое помещение, открытое всем ветрам и заросшее плющом. Пенелопа с Эссексом сели на каменную плиту, некогда служившую подоконником ныне разрушенного окна, выходившего на запад. На фоне мармеладно-оранжевого неба темнел силуэт дома, за ним – алые от закатного солнца гряды холмов, а еще дальше – горы Уэльса.
– Ты как будто сам не свой, – проговорила Пенелопа, надеясь разрушить молчание брата. Тот принялся накручивать прядь волос на палец с такой силой, будто хотел вырвать напрочь. Она перехватила его руку: – Не надо, тебе же больно.
Эссекс наконец обратил на нее погасший взор.
– Когда я достигну совершеннолетия, все это, – он обвел рукой пейзаж, – станет моим. – Он замолчал. Пенелопа сжала его руку, побуждая продолжить. – Однако мне достанутся и долги, которые я не в состоянии оплатить. Подобная ноша слишком тяжела, сестра. Я не справлюсь. Лестер советует завоевать милость королевы. Говорит, если я ей понравлюсь, она погасит долги. – Брат со вздохом упер подбородок в ладонь. – Мать беспрестанно напоминает, что в моих руках честь семьи, не дает мне покоя. Ты же ее знаешь.
– Она слишком многого от тебя ждет. – Пенелопа высвободила прядь волос из его пальцев.
– Боюсь не оправдать ожиданий матери. Она твердит, я должен обеспечить наше будущее, чтобы наше имя звучало грозно… принести славу роду Деверо. Господи, сестрица, как мне с этим справиться?
– Матушка хочет, чтобы мы добились успеха. Она и от меня ждала того же. Ты еще молод, Робин.
– В моем возрасте других посвящали в рыцари на поле брани. – В голосе Эссекса слышалось отчаяние.
– Ты еще обретешь силу – подожди год-другой, и превратишься в…
– В Сидни, – перебил он.
При звуке этого имени сердце Пенелопы дрогнуло.
– Значит, вот на кого ты хочешь быть похожим? Он не снискал милости у королевы…
– Может, и так, но… у него есть то, чего нет у других… не могу определить точно. – Эссекс замолчал, будто подбирая слова. Люди часто затруднялись выразить, чем Сидни отличается от прочих. – Он по-настоящему хороший человек.
Пенелопе невольно подумалось, что этот хороший человек всеми силами старался склонить ее к прелюбодеянию. Правда, он ненавидел жестокость, даже по отношению к диким животным, а еще – и это большая редкость – умел признавать ошибки.
– Он человек чести, – добавила она, остро ощущая, что это выражение недостаточно точно описывает Сидни.
– Мне не суждено стать таким, как он. Меня снедают обида и неприязнь. Я вспыльчивый, слабовольный, поверхностный, праздный. Я хочу, чтобы мной восхищались. – Эссекс понурился и тяжело вздохнул.
– Полагаю, Сидни, как и прочие славные рыцари, живой человек. А знать свои недостатки – качество, свойственное немногим. – Подумав, Пенелопа добавила: – Скорее всего, и у Сидни есть свои слабые места.
– Возможно, я хорош в обращении с мечом, но боюсь, мне недостает силы здесь: – Эссекс выразительно постучал себя по лбу.
– Я всегда буду рядом, не забывай.
– Обещаешь? – В свете розовых закатных лучей его лицо, даже омраченное печалью, выглядело невыразимо прекрасным. Красота приведет Эссекса либо к триумфу, либо к провалу. Королева любит окружать себя красивыми вещами. А у красоты, как и у благородного происхождения, есть своя цена. Пенелопа и сама узнала собственную цену, хотя в данном случае гордиться тут нечем.
