И Павел рассказал ему свою историю. Он родом из Самарской губернии. Родился в большом селе Новодевичьем на правом берегу Волги. Вырос в зажиточной крестьянской семье, кончил сельскую школу, у него еще три брата и две сестры. В двадцать один год попал в солдаты, определили его в нестроевую команду, где он и обучился плотничьему и столярному делу. Затем его направили в унтер-офицерское училище, которое он закончил в звании младшего унтера. На русско-японской войне он хорошо себя показал, наводя переправы на манчжурских реках, капитан обещал через три года, когда уйдет в отставку старый фельдфебель, назначить его на это место. Но опьяненный весной 1905 года он отказался остаться на сверхсрочной, захотелось свободы, вернулся в деревню, поставил избу и стал хозяйничать на своем наделе, а зимой уезжал столярничать в Самару. Там он познакомился с Аксиньей, горничной в господском доме, женился и продолжал жить по-прежнему — весной п летом в деревне, осенью и зимой в Самаре. Однажды весной, возвращаясь в деревню, он заехал по дороге к куму, и тот ему рассказал, что его жена спуталась с сыном сельского лавочника. Обезумев от ярости, он убил любовника, когда тот пытался выскочить в окно, а па жену, покорно подставившую голову под топор, только замахнулся и крикнул: «Зови свидетелей, пусть меня вяжут!» Его связали, судили и приговорили к пятнадцати годам каторги с последующим поселением в Сибири. Павел выдержал два года в Иркутском централе, а на третий, летом, спрятался в телеге с мусором, и его вечером вывезли на загородную свалку. Он шел по тайге на север, чтобы выйти к острову в излучине Ангары и там спрятаться у староверов, как ему обещал их старец, иркутский каторжник. Шел два месяца, обходя стороной села и деревни, воруя, где было можно, что-нибудь из еды. Выбился из сил, отощал, его донимали гнус и вши, потом вдруг вышел к сторожке на Мысе и понял, что там недавно ночевали. В полуобморочном состоянии он побрел по тропе, хватаясь за зарубки на деревьях, как слепой за забор — здесь проходил человек, живой человек в этом страшном лесном безлюдье, увидеть бы его разок,— а там и помереть можно... Так он дотащился до сопки, увидел дом, людей, работающих на крыше. Подумал: «Покрывают гонтом, мирные люди» — и потерял сознание...
— Я рад тебе, Павел, с тобой хоть поговорить можно... Живи здесь, сколько захочешь, работу сам себе найдешь.
А буряты по возвращении не показывались. Странно, получив столь щедрые дары, словно бы забыли дорогу к дому. Бронислав решил их не тревожить — раз не идут, значит, на то есть свои причины...
Так прошла неделя, другая. В конце третьей недели заявились буряты — торжественные и нарядные. Старик Хонгодор, Цаган, Дандор и два старших сына. На их новых лисьих малахаях развевались пестрые ленты. Новые тулупы, скроенные как халаты, были расшиты разноцветными нитками, все остальное на них тоже было прямо с иголочки — кисеты, кожаные мешочки для огнива на поясах, отделанные аппликациями унты.
Они сняли шапки, низко поклонились — четыре черных головы и одна серебристая, с косичкой, как мышиный хвостик. Старик попросил у Бронислава разрешения совершить благодарственное жертвоприношение и помолиться духу великого Хонгодора, первого из их яса.
— Ради бога,—сказал Бронислав.—Только вам придется скинуть снег с валуна. Вот лопата.— И он пошел в дом, чтобы не мешать им во время обряда. Застав там Митрашу и Павла, предупредил: — Готовьтесь, буряты настроены очень торжественно и наверняка зайдут сюда.
Действительно, через какое-то время они пришли. Встали полукругом, и старик произнес речь. Говорил он взволнованно, в самые патетические моменты жестикулируя обеими руками, долго и не всегда понятно, но общий смысл его слов был таков — мы пришли сюда, к Сопке голубого сна, нищими и голодными, моля великого Хонгодора о спасении, и вот он вселил в твое сердце, господин наш, жалость к нам, ты дал нам работу, пищу, одежду и оружие. Прими же от нас этот рог, переходивший от отца к сыну в нашем роду испокон веков, последнюю память о великом Хонгодоре, а вместе с ним прими наши сердца и нашу волю, ибо ты наш владыка. С этими словами он протянул Брониславу старый охотничий рог.
Это была, несомненно, реликвия времен Чингисхана, XIII или XIV века. Громадный рог, отделанный серебряным орнаментом, нес на себе печать веков. Тысячи рук стерли целые слова, остались только готические буквы, польские или немецкие, и какой-то наполовину стершийся герб. Удлиненный мундштук тоже пострадал, человеческие губы слизали серебро до самой кости.
Буряты смотрели на него преданно, с благоговением — нельзя было отвергнуть такой дар, просто невозможно. Это было бы смертельным оскорблением.
— Ты даришь мне самое дорогое, что у тебя осталось,— сказал Бронислав, обнимая старика.— Постараюсь быть достойным этого дара и оправдать ваше доверие.
Он поднес рог к губам и дунул в него. Звук был таким мощным, что казалось, потолок приподнялся и снова опал, оконные стекла изогнулись и зазвенели.
