— Это не имеет значения. Важно, что они нуждаются в помощи.
— Вы опоздали со своей просьбой. Я уже ей помогаю именно таким образом. Все думают, что она работает у меня, а она приходит поговорить, отдохнуть, отвести душу. Трудный человек этот Гоздава. У нее уже сил не хватает без конца стирать, готовить, одевать его и терпеть все его вспышки. Туберкулезный процесс в здешнем сухом климате вроде бы у него остановился, но зато неврастения усилилась. Мелочно честный, принципиальный до мозга костей, он живет только идеей восстановления независимости Польши, преклоняется перед своим вождем Пилсудским, как перед богом, все, кто не разделяет его воззрений,— приспособленцы и изменники. Его нетерпимость мучительна, подозрительность — оскорбительна... Я ему высказала все про вас!
— Что все?
— У вас на совести тяжкий грех, сказала я ему, вы оскорбили кристальной души человека, который из чувства солидарности спас другую социалистку, не из своей партии — вез ее ночами, один раз его чуть не съели волки, другой раз он попал к бандитам и спасся чудом, довез ту женщину до железной дороги, дал возможность бежать за границу, а сам схватил при этом воспаление легких.
— Откуда вам все это известно?
— Евка рассказала.
Раз они так откровенничали, то что еще ей рассказывала Евка?.. Он весь похолодел при мысли о бане...
А красивый бумажник продолжал лежать на столе, сверкая золотой монограммой.
— У вас хороший вкус. Я люблю красивые вещи.
— Вкус не у меня, а у Зотова. Он подарил мне этот бумажник в благодарность за один меткий выстрел и, может, за одну хорошую идею.
Он рассказал о том, что произошло в Синице и в «Самородке» при обсуждении проекта заповедника.
— Красивый,— сказала она, возвращая бумажник.— Спрячьте, о Гоздаве же не беспокойтесь. Пани Элиза привыкла ко мне... А что касается денег, то я даже упросила отца присылать мне не двести рублей в месяц, а только сто... А какие у вас планы?
— Да все останется, как было. Будем вместе жить, охотиться, помогать друг другу и так коротать будни и праздники, бурятский Цам, православное Рождество...
— А польское?
— Ну что за праздник в одиночестве? О польских праздниках стараюсь не думать, не вспоминать.
— Уже сколько лет?
— Семь... Да, последний сочельник я провел дома в тысяча девятьсот пятом году.
Вера Львовна задумалась.
— У нас Рождество в разное время... Разница между юлианским и грегорианским календарями.
— Да, тринадцать дней.
— Значит, вот что. Я вас приглашаю на польский сочельник. Будет все, как в Варшаве. Не забудьте. Жду вас к праздничному столу!
На следующий день по возвращении в комнату к Брониславу постучался Павел, растрогавшийся накануне так, что полученное снаряжение — одежда, обувь, оружие и даже бритва у него буквально валились из рук.
— Вы ничего обо мне не знаете, я должен рассказать вам.
— Ты ничего не должен, Павел, совсем не должен. Я и без этого тебе доверяю.
— Но я хочу снять с себя эту тяжесть.
— Тогда другое дело. Говори.
