В оконном стекле отражается идеалистическая картинка… Кира опять рассказывает историю о том, как Пряник порвал ей куртку, Стеша с набитым ртом жалуется, что мороженое слишком холодное. А Лёшка, откинувшись на спинку стула, ерошит себе волосы и бросает на меня поверх кружки пристальные долгие взгляды, от которых мне до того горячо, что даже мороженое не в силах понизить градус.
— М-м-м, кстати, совсем забыл. Родители решили забрать девчонок с ночёвкой. Поедете?
— Сегодня?! — глаза Стешки загораются предвкушением. Багиров бросает взгляд на часы.
— Угу. С минуты на минуту обещали заехать. Так что?
— Я поеду! — кивает Стеша. — А дедуля отвезет нас на аттлакционы?
— Эм… Не знаю, какой у них с бабушкой план. Но ты можешь предложить им заехать в луна-парк.
— Посли, Кия!
— Я не доела! — возмущается старшая дочь.
— Хватит злать! Нузно налязаться. Скоей.
Младшая волочит старшую прочь из кухни, как на буксире. Со смешком качаю головой.
— Жрать?! Багиров! Где наш ребенок мог услышать такие слова?!
— Да она что-то другое сказала, — отмахивается муженек. — С дикцией у нее не ахти.
— Вот-вот. Я давно говорю, что ее надо отвести к логопеду. А ты — ей всего три, всего три… — бурчу я, собирая со стола грязную посуду.
— Потому что ей всего три! — поддразнивает меня Багиров, вставая следом, чтобы помочь мне с уборкой. Проходит мимо и будто мимоходом касается моей поясницы. Лёгкое, но очень говорящее прикосновение, от которого по коже пробегает волна. Я сглатываю.
— Слушай, — говорю, не поворачивая головы, — а ты уверен, что девчонкам нормально с ночёвкой у твоих? Ну, без нас…
— Сабин, они обожают бабушку с дедом. А нам с тобой… — он наклоняется к моему уху, обжигая горячим дыханием кожу, — нам с тобой не помешает побыть вдвоем.
Я резко разворачиваюсь, едва не врезаясь в мужа. Лешка стоит близко и сверлит меня тем самым взглядом, от которого у меня слабеют колени.
— Да ты, я смотрю, всё спланировал, — шепчу, не отступая.
— Жалуешься?
— Нет. Задаюсь вопросом, действительно ли твои родители так горят желанием провести время с внучками, или это ты их попросил.
— Какая разница?
Он отходит ровно на шаг. А я стою посреди кухни, с салфетками в руках, и вдруг понимаю: Господи, как же я соскучилась по нам. По этой тяге, по жару, по тому, как он смотрит, держит, касается. Как будто мы не пять лет вместе…
— Да никакой. Они у тебя замечательные. И так любят наших девочек!
— Они и тебя любят.
Я улыбаюсь. Потому что в последнее время их отношение ко мне действительно поменялось.
Из прихожей доносится сначала звук домофона, потом дикий визг: бабушка с дедушкой приехали! Девчонки натягивают куртки на ходу, Пряник суетится, путаясь у них в ногах.
Расчувствовавшись, шагаю в объятья мужа. Обнимаю его крепко-крепко.
— А я люблю их.
Внутри поднимается знакомое сладкое волнение. В голове мелькают горячие картинки. Господи боже, спасибо тебе за все. И отдельное спасибо за предстоящую ночь. Потому что, черт его дери, как бы я ни любила своих дочерей, иногда я все же хочу быть не только мамой. Я хочу снова почувствовать себя женщиной. Его женщиной. И больше никем.
— И тебя очень-очень люблю…
Руки Багирова опускаются на мою задницу.
— Черт, надо выйти хоть поздороваться, — чуть задыхаясь, бормочет он.
— Да уж выйди! — раздается от входа в кухню смеющийся голос моего свекра. Я тушуюсь, отступаю от мужа, отвожу стыдливо глаза, когда Лёшкин отец подходит ближе. — А то совсем засмущал мне дочку…
Я розовею от удовольствия. Когда я говорю, что его родители меня приняли, я ничуть не кривлю душой. Роман Борисович одаривает меня смеющимся теплым взглядом и похлопывает по плечу. Я тут же начинаю суетиться. Предлагать напитки и угощения.
— Нет-нет, я пас. Девчонки уже составили для нас целую программу. Не хочу заставлять их ждать.
— Они сытые! — предупреждаю я. — Так что осторожно с угощениями. Если Стефания переест…
— Её вырвет. Я уже ученый, — смеется Багиров-старший. А меньше чем через четверть часа мы остаемся с Лешкой одни.
Не теряя ни минуты времени, муж снимает часы, кладёт их на полку в прихожей, вытаскивает рубашку из брюк. Он даже не смотрит на меня, но от этой небрежной, почти будничной уверенности у меня пересыхает во рту.
— И чего ты стоишь? — Его голос звучит лениво, с хрипотцой. — В душ не хочешь?
— Я только была, — выдыхаю.
— Тогда я быстро.
Он уходит, а я, все больше волнуясь, подтягиваю к себе телефон, чтобы отвлечься. Пролистываю новостную ленту. «Колбасного короля Ивана Тегляева осудили за дачу взятки. Суд приговорил его к трём годам лишения свободы»…
Сердце замирает, будто кто-то незримо дотронулся до старой, почти затянувшейся раны. Я перечитываю статью, внимательно вглядываюсь в сопровождающее ее фото. Тегляев постарел. Измельчал, будто скукожился. Я отмечаю это мимоходом, ловя себя на том, что ничего не чувствую. Ни-че-го. Ни страха, ни боли, ни сожаления. Было — и было.
Но что-то мне подсказывает, у моего мужа на этот счет другие мысли. Я почти уверена, что без него здесь не обошлось. Ну, не прощают такие мужчины, как мой, когда их женщин, их любимых девочек обижают.