Выпаливаю и только потом осознаю, какую провокацию выдала. Багиров сощуривается. Но поздно… До меня добирается рвущаяся со дна его глаз чернота. О-ох…
— Думаю, мы уже можем попрощаться с гостями, — заявляет он строго и тут же встает, подавая мне руку.
Напряжение зашкаливает до такой степени, что дорога домой практически полностью стирается из моей памяти. Помню только, как радостно тявкал Пряник, цепляясь за подол моего платья. И как Лёшка, закрыв за нами дверь спальни, расстегивал длинный ряд мелких пуговичек, тянущийся вдоль позвоночника… А потом его поцелуй на затылке. И чуткие пальцы на вершинках груди… И как у меня сбивалось дыхание, когда он принялся целовать мои плечи и спину, сжимая ягодицы в ладонях. И бархатистую твердую плоть, прижавшуюся к входу…. Как задыхалась. Захлебывалась предвкушением. Ждала… Вовсе не этого легкого, будто скользящего движения… А чего-то более основательного!
— Лёшка, с тобой все не так! Понимаешь, всё! Тебе не обязательно… — Я не решаюсь сказать «сдерживаться» из страха, что ему покажется, будто я совсем уж на какую-то жесть нарываюсь. Ведь известный факт, что жертв насилия не только в отрицание отбрасывает, но, как это ни странно, и во всякий изврат. Я же хочу, чтобы он понял, что я нормальная. И что мои желания вполне здоровы. Не больше, но и не меньше.
Я не решаюсь сказать, да… Но он и в этот раз без слов меня понимает. Выдыхает с облегчением. Приникает к моим губам долгим влажным поцелуем. И уже ничего не боясь, толкается глубже, резче… Задирая сведенное судорогой экстаза лицо к потолку, произносит:
— Моя девочка.
— Я жена!
— Жена, да… Моя… Только моя.
— Только твоя, — послушно киваю. — Всегда.
Говорят, если женщина очень любит мужчину, то однажды родит его еще раз. С сыном у нас с Багировым пока не заладилось. Но наши дочери-погодки похожи на Лешку так, что если им подсунуть его детские фотографии, ты им нипочем не докажешь, что на них запечатлена не одна из них, а их обожаемый папа.
С любовью смотрю на две каштановые макушки, склонившиеся над разукрашкой. Они сидят бок о бок на кухне, свесив ноги с табуретов, и сосредоточенно закрашивают снежинки. За грудиной тянет от нежности, а на глаза набегают слезы.
Тренькает таймер духовки. Я вынимаю подрумяненный штрудель. Кухню окутывает праздничный аромат корицы и печёных яблок. Малышки отвлекаются от своих художеств, принюхиваясь.
— Голячо?
— Да, горячо еще, — улыбаюсь я, ставя противень на подоконник, поближе к приоткрытому окну.
— Подоздем, — философски вздыхает Кира и обнимает коленки. А вот у Стеши с терпением беда. Ее брови угрожающе сходятся в одну линию:
— Сисяс! — требует дочь.
— Нет, Стеша. Пусть чуть остынет. Достань пока мороженое. Холодное к горячему — знаешь как вкусно?
Стефания спрыгивает со стула и несется к холодильнику. За окном падает снег — крупный, пушистый, как в сказке. Он ложится на голые ветки, на покатую крышу беседки, на дорожки, которые наш дворник расчищал все утро с таким усердием! Невольно залипаю на этой волшебной картинке…
В корзинке у батареи, смешно дрыгая во сне лапами, посапывает Пряник. Что-то снится ему. Возможно, наша прогулка, которая вышла весьма активной. Багиров катал дочерей на плюшках, кружил их, резко менял траекторию, так что у малышек захватывало дух, а Пряник с диким лаем носился рядом.
Вдруг в глубине квартиры раздается грохот. Пряник вскакивает на лапы, спросонья не соображая, куда бежать.
— Папа всё сломал! — вздыхает Кира.
— Это не я, это гравитация, — оправдывается Багиров, заходя в кухню. Я прыскаю со смеха.
— Полка не поддалась? — спрашиваю, проглатывая смешинку.
— Ага… Прилегла отдохнуть, — Багиров подходит ко мне и, приобняв за талию, целует в висок. — Штрудель?
— Угу.
— Пахнет просто божественно.
Лёша открывает ящик, достает вилку и отламывает себе огромный кусок.
— Не-е-ет, папа! Подозди. Голячо!
— Угу, — поддерживает сестру Стеша, оттесняя отца подальше от угощения. — Обоззоссяя, зывот болеть будет.
— Та-а-ак, — с наигранным возмущением сощуривается Багиров. — Это что же такое делается? Вам для любимого папки куска пирога жалко?!
— Ты нам не помогал. Кто лаботал — тот ест!
— Вот это да. Вырастил деточек себе на погибель.
Я улыбаюсь. Сползаю с подоконника. Достаю красивые тарелки из шкафа.
— Штрудель большой, здесь всем хватит, — подавляю в зародыше наметившееся восстание. Разрезаю горячую выпечку на аккуратные порции и только потом вспоминаю, что опять забыла сделать хоть пару снимков для контента. Да-да, я все еще веду свой блог. Но теперь он в основном сосредоточен на всяких благотворительных проектах, которые благодаря Лёше и связям его семьи мне удается поддерживать, и лайфстайле. Надо ли говорить, что в основном я сосредоточена на помощи жертвам домашнего насилия?
Девчонки хлопают в ладоши, Багиров с видом победителя садится за стол. Разливаю чай по кружкам, добавляю к каждому кусочку штруделя шарик пломбира — девчачий восторг зашкаливает.