— И всякое разное, — говорю я и быстро отвожу глаза. Лизка всё ещё рядом, и я не хочу вдаваться в детали. Но мама понимает без слов. Кровь уходит с ее лица. Оно превращается в неживую перекошенную страданием маску. В ее глазах… такое, господи.
— Ладно. Главное, ты жива. С остальным мы разберёмся.
— Да, точно.
— Я попробую сдать билеты…
— Не надо! Ну что вы? Зачем из-за меня менять планы? У Лизки репетиторы. Сама же говорила, что ей столько всего нагонять!
— А ты чуть не погибла! Что за глупости? — злится мама.
— И правда, Саби. Это важнее.
— А тебе лишь бы не учиться, — дразню сестру.
— Да ну тебя! Разве в этом дело?!
— Завтра меня уже, наверное, выпишут. Вам совершенно точно не нужно тут торчать. Тем более когда отец один.
— Сабина!
— Мам, я правда в норме. Честное слово! Я бы поехала с вами, но не могу. И вам тут сидеть нет смысла. У меня даже не будет времени, чтобы с вами побыть. Мне же надо работать… вдвойне больше, чем обычно.
— Да какой работать?! Ты сначала поправься.
Мама лезет в кошелек, открывает, достает какие-то гроши, наверняка из тех, что я ей переслала в прошлом месяце. И мне протягивает. В носу колет:
— Мамуль, спасибо. Но вам они нужнее. Я заработаю, правда. Блог приносит неплохую прибыль. Я даже смогла немного отложить на черный день.
К счастью, наш разговор прерывает появление медсестры, и спор прекращается сам собой.
— А еще нужно накрасить ноготочки. Выбирай — розовым или синим?
С опаской кошусь на возникшие в руках маленькой инквизиторши пузырьки. Губы липнут от детской помады, на щеках блестит какая-то розовая хрень, а в волосах пестрит целый комплект заколок. Я выгляжу как агент, внедрённый на рейв единорогов.
— Слушай, Ась, по-моему, ноготочки — это перебор, — дипломатично замечаю я, не желая вызвать гнев именинницы.
— Тогда постреляем по баночкам?
Маленькая дочка моих друзей хитро косится на мой пояс, где, конечно, нет ни кобуры, ни пистолета — я же не придурок — таскать их с собой, а послушный мент, который сдал табельное оружие, как только закончился рабочий день. Ну, ладно… Кого я обманываю? Существенно позже, потому что уже и забыл, когда в последний раз вовремя уходил из конторы.
— Это совершенно исключено. Твоя мама оторвет мне башку.
— Тогда ноготочки! — сощуривается зараза и убегает, будто вспомнив о чем-то важном.
— Соглашайся. Я потом дам тебе жидкость для снятия лака, — смеется Аськина мать, выходя из дома с очередной порцией угощений.
— Как будто у меня есть выбор, — наигранно возмущенно бурчу я.
— Смотри на это иначе. Ты покорил всех присутствующих дам.
С опаской озираюсь по сторонам. На таких сборищах, как правило, не бывает беззаботных девиц, с которыми можно без последствий и танцев с бубном потрахаться. А на другое у меня нет ни времени, ни сил. Вот почему обществу незамужних подруг хозяйки дома я и предпочитаю компанию ее пятилетней дочери.
Наверное, эти мысли проступают у меня на лице, потому что Ирка откидывает голову и смеется. Я цокаю, закатив глаза. И отвлекаюсь на зазвонивший вдруг телефон. Чуть приподнявшись, достаю тот из кармана. Мельком гляжу на экран и зло поджимаю губы.
«Тегляева выпустили под подписку. Судья — Пашков».
Мир вокруг, кажется, становится на паузу. Как будто кто-то нажимает на кнопку «стоп». Я перечитываю текст три раза, хотя такой поворот был вполне ожидаемым, и все сильнее закипаю.
Ножки стула подо мной входят в землю от того, как я резко подхватываюсь. Веселье отходит на второй план. Равно как и планы хорошенько отдохнуть и набить желудок. Остаются только злость, горечь во рту и вопрос: что дальше?
— Ты куда? — удивляется Ирка, перехватывая меня на полпути.
— Вызывают на работу, — вру я. — Попрощаешься за меня с Аськой?
Ира растерянно кивает. Я стремительно пересекаю двор, выхожу за калитку и достаю сигарету. Черт! А ведь мне удалось продержаться без этого дерьма аж два дня!
Подкуриваю. Впускаю никотин в легкие. Тот горчит, распирает грудь. Мне бы воздуха, а я поддаю отравы, механически втягивая ещё больше дыма.
Подписка. Подписка, блядь! Для человека, которого вообще нельзя выпускать из клетки. Пашков… Пашков. Это кто вообще? Имя судьи ни о чем мне не говорит. Но в конечном счете разве так уж важна его личность?! Такому, как Тегляев, далеко не один Пашков готов лизать зад, давая свободу и безнаказанность в обмен на какие-то свои бенефиты.
А мы, опера, стоящие на страже закона, в этой схеме не более чем расходник. И хорошо, если обойдется без выговора, потому что лишение премии у нас за здрасте. Мы всегда крайние. И нет никакого смысла злиться, да. Это же не впервые! Это скорее «обычно», чем «из ряда вон», пора бы уже привыкнуть. Но от этой мысли почему-то только сильнее тошнит.