— Призывался я, братцы, в Алма-Ате. Получил повестку из военкомата и на душе похолодало. А когда наш эшелон пересек Волгу и мы попали под бомбежку, страшно стало. Но это еще что! Прибыли мы на передовую. Кругом стрельба. У меня душа в пятки ушла. А потом нас подняли в атаку, и моего друга Митьку сразу скосило — упал и не поднимается. Тогда-то, скажу по совести, совсем страшно стало…
— Ты вот что скажи, — перебил его политрук, — как дальше-то было… Страх свой ты преодолел или нет?
— Так точно, преодолел! — с готовностью подтвердил боец и умолк.
— Ну а дальше? — строго спросил политрук.
— А что дальше? — пожал плечами солдат. — Дальше снова пошли в атаку, не так страшно было, конечно, как раньше, но все равно страшно было. А потом привык…
Ильенков и Зотов клялись и божились, что ничего от себя к этой сценке в роте не прибавили.
Есть у нас другой материал на ту же тему, — объявил Ильенков. И увлеченно, со множеством деталей стал рассказывать историю, о которой они узнали уже на обратном пути в Москву.
Среди развалин небольшого городка уцелела мельница. Никто не сомневался, что это белое высокое здание, возвышавшееся над руинами улиц, было заминировано. Но саперы, побывавшие там, мин не обнаружили. Тогда поручили еще раз обследовать мельницу одному из наиболее опытных саперных командиров, капитану Широкому. Он тщательно исследовал все ее закоулки и в одном месте вдруг уловил тихий стук часов. Стало ясно, что работает механизм взрывателя замедленного действия. Немцы, вчера изгнанные из этого городка, решили оставить о себе «память». Взрыв мог произойти каждую секунду. Капитан выбежал из здания и крикнул бойцам:
— Отойдите подальше! Мельница заминирована…
Сам же вернулся и нашел мину.
— Это та же тема, — уверяли меня Ильенков и Зотов. — Тут ведь тоже человеку пришлось преодолевать страх…
Полосу пришлось делать в другой части.
9 мая. Сообщения Совинформбюро и репортажи Трояновского мало радуют. Наступление наших войск северо-восточнее Новороссийска замедлилось. Не удалось освободить больше ни одного населенного пункта. Трояновский передал по прямому проводу корреспонденцию, в которой объяснено, что происходит: наши войска на Кубани уткнулись в новую линию немецкой обороны. Она имеет большую глубину и построена в расчете на длительное сопротивление. Во многих местах перед линией обороны имеются минные поля, за ними расположена густая сеть долговременных инженерных сооружений. Если на всех предыдущих рубежах наши войска сталкивались с обычными полевыми укреплениями, то здесь много дзотов, имеются окопы с цементированными брустверами…
После трехмесячного перерыва сегодня вновь на страницах газеты появилось имя Василия Гроссмана. Объясню причину столь длительного перерыва.
Илья Эренбург в своих мемуарах «Люди, годы, жизнь» писал: «Гроссман оказался в Сталинграде в конце лета… Но почему Гроссману не дали увидеть развязку? Этого я до сих пор не понимаю. Месяцы в Сталинграде и все, что с ним связано, запали в душу Гроссмана, как самое важное». Здесь у Ильи Григорьевича неточность. Действительно, до конца Сталинградской битвы оставалось немного. Я и не собирался его отзывать из Сталинграда. Но вот получил от него письмо с такой просьбой: «Хочу Вам сказать, что примерно в январе мне нужно будет побывать в Москве, если сможете вызвать меня, премного буду благодарен. Дело в том, что я чувствую некоторую перегруженность впечатлениями и переутомление от трехмесячного сталинградского напряжения». Однако не всю правду написал мне тогда Василий Семенович. Как было на самом деле, я узнал только ныне, когда прочитал его письмо жене. А там было такое признание: «Физически чувствую себя довольно скверно — болел гриппом, пошаливает сердце, а главное — начались эти проклятые боли, каждый день».
И все же он работал в полную силу, а стало невмоготу — прислал мне то письмо. Когда Гроссман возвратился в редакцию, мы дали ему передохнуть пару недель:
— После отпуска, — сказал я, — поговорим о дальнейшем.
Через две недели он зашел ко мне и сказал, что хотел бы написать повесть о Сталинграде и что для этого ему нужен отпуск месяца на два. Ну что ж, прошлой весной, получив двухмесячный отпуск, Василий Семенович написал повесть «Народ бессмертен», которая печаталась в двадцати номерах «Красной звезды». Это была первая повесть об Отечественной войне. И сейчас так будет, подумал я, и дал ему отпуск.
Однако через какое-то время Гроссман явился в редакцию и смущенно сказал мне: «Повесть не получается, буду писать не повесть, а роман о Сталинграде». И далее объяснил, что успел лишь написать три главы, решил прервать работу и готов выехать на фронт. Это был первый приступ к роману о Сталинграде «За правое дело», который он написал уже после войны, через девять лет.
Затем я спросил, куда бы писатель хотел отправиться. «На Украину!» — сказал он. Мне понятно было почему. Украина — родина Василий Семеновича…
И вот сегодня напечатан большой очерк «На Украине», переданный писателем из войск, стоящих в обороне на Северском Донце.
