А что касается расхождений между нами и ВВС, они были по поводу асов. Авиационные начальники считали, что нечего нашим летчикам присваивать иностранные названия. Свое подберем. Но так и не подобрали, да и ни к чему было. Мы же продолжали их именовать асами. Как раз сегодня получили корреспонденцию Земляного «Бой аса» — об опыте боевых действий одного из асов, лейтенанта Сытова.
Наш спецкор Прокофьев написал о зенитчиках. О них, надо признаться, мы совсем мало писали, тем и полезна его корреспонденция «Маневр зенитных батарей». Обосновывая свои рекомендации, спецкор приводит поучительный пример грамотных действий зенитчиков во время боя под Новороссийском. На один из участков фронта были выдвинуты батареи майора Пасько. В короткий срок зенитчики заняли и оборудовали огневые позиции, хорошо замаскировались. Рано утром появился немецкий разведчик. Он кружился над нашими позициями, но зенитчики не открыли огня. Прошло минут тридцать, и снова показался тот же самолет, и опять зенитчики огня не открыли. А еще через десять минут наблюдатели сообщили, что приближаются 13 немецких бомбардировщиков. Массированный удар наших батарей последовал в тот момент, когда самолеты противника готовились пикировать на цель, и явился для немцев полной неожиданностью. В рзультате пять вражеских самолетов было сбито.
Или другой пример. Над позициями батареи капитана Тарадина появился «фокке-вульф». Зенитчики немедленно открыли огонь. Разведчик скрылся. Артиллеристы поняли, что он засек батарею и через непродолжительное время приведет сюда бомбардировщиков. Тарадин приказал занять новые позиции. Прошло полтора часа. В воздухе показались восемь «юнкерсов». Они устремились на старые позиции батареи и попали под плотный огонь своевременно перекочевавших зенитчиков. Наши зенитчики сбили два «юнкерса».
Как видим, опыт разный, но ценность и того и другого несомненна.
К очерку «На Украине», о котором я рассказывал в предыдущей главе, Василий Гроссман приложил записку. Он сообщил, что на Северском Донце встретил знакомый истребительный противотанковый артиллерийский полк и напишет о нем отдельно. Сейчас очерк опубликован в очередном номере газеты под заголовком «Жизнь истребительного полка». Знал писатель этот полк в дни Сталинградской битвы, а ныне, побывав в солдатских землянках и на огневых позициях, где «царит целомудренное напряжение переднего края», нарисовал «портрет» полка с большим чувством.
Когда я читал верстку, глаза остановились на фразе: «Истребительный противотанковый полк — это буревестник Великой Отечественной войны». Я хорошо знал и читал наизусть еще с юных лет горьковскую «Песнь о Буревестнике». Не могу удержаться, чтобы не рассказать об одном эпизоде, связанном с этой песней.
В 1927 году Горький приезжал на Украину. Он собирался на Днепрострой, и все центральные газеты стремились прикомандировать к писателю своих корреспондентов. Но Горький не любил «шумиху» и просил больше одного человека не посылать. Выбор пал на меня — я тогда, двадцатитрехлетний парень, работал инструктором отдела печати ЦК партии Украины и один должен был заменить весь корреспондентский корпус. Целую неделю продолжалась эта поездка. Ездил с Горьким в одном специальном вагоне, в одной машине, жил в одном с ним доме. И вот как-то вечером, не помню по какому поводу, зашел у нас разговор про «Песню о Буревестнике». И я продекламировал ее всю. И сделал это с таким чувством, что Горький подошел и обнял меня за плечи.
При первой же встрече с Василием Семеновичем после его возвращения в Москву я напомнил ему песню, спросил: почему — буревестник. Он ответил:
«Песня о Буревестнике» — это боевая песня революции. А разве в нашей войне нет гнева, пламени страсти, жажды бури, уверенности в победе? В этом полку я все это увидел, почувствовал…
И написал: «Какое напряжение, какая гроза в этой тишине. Ведь каждый час, каждый миг может грянуть решающая битва. И в тот час, в тот миг, когда грянет она, вдруг поднимутся буревестники великой войны — артиллеристы, истребители танков».
Гроссман попал в полк, когда артиллеристы справляли свои именины. Полк был сформирован в мае сорок второго года, и в том же месяце его батареи впервые открыли огонь по противнику. Нелегким было боевое крещение. Не раз немецкие танки оказывались в нескольких десятках метров от пушек. В первые же часы боя связь была прервана, и командование полка ушло на батареи. Командир полка подполковник Хмара сам прямой наводкой расстреливал противника. Вместе с ним оставались на батареях комиссар полка Стеценко, заместитель командира майор Луканин, помощник начальника штаба Захаров. Они действовали, заметил писатель, не по уставу. Командованию полка не полагается стрелять из пушек. Но таково было ожесточение боя, так тяжел и страшен был натиск врага, что другого решения командование полка в своем первом бою не нашло.
