— Зовет меня наш командир разведывательного взвода и говорит: «Вот что, Ментюков, немцы наших сапериков воруют. Вторую ночь… Возьми, говорит, ребят и перехвати фашистских разведчиков». Ну-с, взял я пятерых бойцов, пошел к Длинной балке, прихожу. «С добрым утром, саперики. Это вас тут воруют?» Оказывается, их. Ладно, говорю, продолжайте работать, и мы тоже будем работать». Вышли мы впятером поближе к немцам и давай землю копать, будто саперы. И замечаем, что немцы нас видят, но не стреляют. А день хороший, ясный…
Часов в десять кусты шевельнулись. Значит, ползут. Ползут рассредоточенно, но все к костру, как щуки на карася. Потянулись и мы за ними на животах. Подползли они совсем близко к костру, а у меня заранее инструкция была дана бойцам: бить их всех, за исключением командира; командир нам в хозяйстве пригодится. И вот как собрались они в кучу, тут мы и ударили. Четверых сразу положили. А пятый обратно пополз. Да так быстро-быстро. Я за ним, он от меня. Вижу — уходит. Надо его притормозить. Прицелился и выстрелил ему в ногу. Тут, конечно, он попридержался. А луна яркая, все хорошо видно…
Финал этой истории: разведчик подполз к немцу, и в это время с немецких позиций открыли по нему огонь, видимо, решили и своего убить, чтобы не попал в наши руки. В тридцати метрах от наших траншей Ментюков почувствовал в правой руке тот самый толчок, которого ожидал. Рука онемела, потекла кровь. Но все же дотащил. И заключил рассказ:
Не бросать же, когда совсем немного осталось. Так одной левой и дотащил. Потом меня за этого «языка» очень благодарили в штабе. «Спасибо, говорят, Ментюков, — «язык» толковый»… Очень он им понравился.
Это — первая новелла. Есть в очерке и вторая — «Лазутчик». История о том, как разведчик Андрей Шаповалов проник в глубокий тыл немецкой обороны, попал в окружение и чудом спасся. Из этой новеллы приведу лишь одну выдержку, удивительно колоритную:
«Уходя в наблюдение, он берет с собой паек на несколько дней. И в путь! Весь в напряжении. Блеснет ли вдруг что-то на солнце, поднимется ли стая птиц, перепрыгнет ли очертя голову белка с дерева на дерево — все он заметит и, заметив, постарается понять, откуда белка, почему поднялись птицы, почему встревожилась белка.
Из птиц мне сороки очень помогают, — говорит он. — Вот когда сорока на верхушку дерева сядет и кричит, волнуется, значит, идет человек. А когда сядет на середину дерева, то, хоть и кричит, и волнуется, человека не жди, это собака идет или какой другой зверь.
Откуда у разведчика такое тонкое восприятие обстановки? Он сам объяснил это следующим образом: до войны был кучером в сельсовете, возил докторов, агрономов, сельсоветчиков, инструкторов из района. Ездил и ночью и днем, в снег и в дождь.
— Бывало, ни зги не видать, дождь крутит, а я еду. Седок беспокоится: куда, мол, едешь? А меня хоть пять раз закрути, я все равно дорогу найду — по признакам: где на дереве больше листьев, где мох на камне. Ездишь, ездишь — поневоле научишься на птиц, на деревья да на камень смотреть. А они тебе, если привыкнешь, все расскажут».
Этот очерк и был «отмечен редакционной летучке двтч редактором докладчиком выступлениях».
Вчера позвонил Алексею Толстому и сказал, что приготовил для него целую «кучу» материалов. Сегодня он уже в редакции, и мы вручили ему свыше пятидесяти писем матерей и жен немецким солдатам и разным унтерам, а также офицерам, посланным на Восточный фронт. Одно письмо страшнее другого:
«Дорогой Андреас, у нас теперь не проходит дня, чтобы не приезжал товарный состав с русской сволочью… Когда я вижу этих людей, то буквально трясусь от ярости».
«У нас в среду опять похоронили двух русских. Их теперь на кладбище лежит уже пятеро, и двое — кандидаты туда же. Да и на что им жить, этим скотам…»
«Теперь все берут девушек с Украины… Но все они слишком дорого обходятся, потому что приходится кормить и предоставлять ночлег…»
«На этих днях папин приятель застрелил в Генинге своего работника, тот залез в кладовую…»
Унтер-офицеру Францу Лейку пишет жена: «Слушай, Франц, то, что именно тебя посылают за русскими бабами, я нахожу глупым; неужели не нашли никого другого, чтобы ловить баб? Как выглядят эти русские бабы, — очень грязные, нет? Ленивые и безобразные? Могу себе представить тебя в роли вербовщика и как ты должен приводить этих баб в надлежащее состояние при помощи плетки…»
Забрал Алексей Николаевич перевод писем, а на следующее утро принес статью «Русские люди и немецкая неволя». Писатель вспомнил историю полуторавековой давности — помещицу Салтычиху, которую судили за жестокое обращение с крепостными и приговорили посадить в яму за решетку, так, чтобы прохожие могли видеть изуверку, а кому хочется — и плевать на косматую седоволосую бабу. Слава богу, пишет Толстой, таких зверей у нас давно нет и быть не может. Быльем поросли те времена. Так казалось всем.
