Писатель обратил внимание на лейтенанта, только неделю тому назад принявшего командование ротой. Он был молод и застенчив. Смущение мешало ему быстро сближаться с людьми. «…Кто узнавал Чепурного близко, тот видел, что застенчивость этого человека служила ему на пользу. Это свойство сдерживало энергию командира от расточения ее впустую, в ненужную для воинского дела суету, и хранило его душу цельной, постоянно готовой непосредственно воспринимать действительность в ее истинном значении».
Позже Чепурной услышал разговор бойцов о смерти, об оружии и других солдатских делах. Лейтенант в него не вмешался, но перевел их разговор на другое. Он приказал всем проверить оружие, а когда это было сделано, спросил бойцов:
— Что такое есть у солдата, что считается первым и самым важным его оружием?
Бойцы задумались, озадачились и стали отвечать по-разному.
— Штык.
— Сытный приварок.
— Приклад от винтовки.
— Пулемет…
— Нет, — возразил лейтенант, — это все неточно, вы не угадали. Первое и самое сильное оружие есть верное сердце солдата. А верное сердце есть любящее сердце. Потому оно и верное, что любит и не может забыть свое отечество — землю своих родителей и землю своих детей, ту самую землю, на которой родилось наше собственное тело и наше сердце. И если даже можно это нечаянно забыть, то все одно будешь чувствовать, что любишь отечество, иначе отсохнешь ото всех и умрешь сам по себе.
И решил Чепурной нарушить канон принятия присяги. Неподалеку от балки он увидел братскую могилу. Холм на могиле был размыт дождями и давно положенные полевые цветы засохли. Вечером лейтенант привел роту к могиле и сказал:
— Они узнали гибель за нашу родину, за жизнь всего человечества. Теперь они стали святыми людьми в вечной памяти нашего отечества. Поклонимся им, товарищи!
Лейтенант стал на колени и поклонился, целуя серую, сухую землю могильного холма. Все бойцы тоже опустились на колени следом за командиром. Человек пять из них начали работать у могилы лопатами, чтобы поправить холм на ней, а другие пошли в поле нарвать свежих цветов и положить на место засохших. Утром в балку пришли еще три роты, и у этой могилы и была принята присяга.
Газете и читателям в эти дни повезло: на ее страницах много писательских материалов — Ильи Эренбурга, Константина Симонова, Петра Павленко, Алексея Суркова, Евгения Габриловича. Об этих публикациях я уже рассказывал. А сегодня выступил еще и Василий Гроссман с очерком «Жизнь», занявшем четыре подвала в двух номерах газеты.
Историю он рассказал незаурядную. Две недели с небольшим по разрушенным войной шахтным поселкам с боем пробивался отряд красноармейцев. Дважды немцы окружали его, и дважды отряд рвал кольцо окружения, двигаясь на восток. Но на этот раз прорваться было невозможно. Враг окружил отряд плотным кольцом. Бойцы закрепились на одной из шахт и отбивались от противника. А когда силы иссякли, они опустились в шахту, уже ни на что не рассчитывая.
Дважды немецкий полковник опускал в ствол шахты бумагу, написанную на русском языке, с предложением сдаться. Он обещал сдавшимся сохранить жизнь, раненым оказать помощь. Но оба раза бумага подымалась с карандашной резолюцией: «Нет». Тогда немцы согнали к шахте всех женщин и детей поселка и объявили им, что, если сидящие в шахте красноармейцы не сдадутся, все женщины и дети будут расстреляны. Трем женщинам было предложено спуститься в шахту и уговорить бойцов сдаться ради спасения детей. С ними пошел по своему желанию старик забойщик Козлов.
По стволу они спустились в шахту. Часовой их проводил к командиру отряда капитану Костицыну. В пути они увидели покойников, видели раненого, чьи раны были перевязаны тряпьем. Одна из женщин сказала:
Чего же вам здесь мучиться, поднялись бы на-гора, там хоть в больнице обмоют, повязку сделают.
Раненый спросил:
Кто же, немцы? Нехай меня тут живым черви съедят…
Шахтерки поняли, что нет, нельзя и разговор вести об этом. Они встретились с капитаном, поднялись наверх. Остался с бойца-ми дед Козлов. Немцы взорвали ствол, погиб часовой, стоявший внизу у ствола. Оставшиеся в живых были обречены на голод и смерть. Вдруг дед исчез. Через некоторое время вернулся и говорит им:
— Ну, товарищ командир, только пополз я к стволу, сразу учуял, струя воздушная, по ней пополз, и вот дело-то: завал наверху задержался, закозлило его, до первого горизонта по стволу свободно. А ведь с первого горизонта квершлаг есть метров на пятьдесят, в балку выходит, я тот квершлаг проходил.
Словом, вывел дед отряд в балку, в поселок. Немцев там уже не было, они считали, что красноармейцы погибли…
