Пробегаю немногие строки первой служебной аттестации: требователен, настойчив, энергичен. Член редколлегии курсантской газеты, редактор полковой многотиражки. Потом годичные курсы редакторов при Политическом Управлении Красной Армии, и наконец, он здесь, в нашей редакции. Но Сергей не один. Он прибыл к нам на практику в составе группы, из которой мне предстояло отобрать несколько человек. Скачок большой, через много ступеней: из многотиражки — в центральную военную газету!
Сапиго это понимает, он весь в напряжении, старается ничем не выдать своего волнения.
— Под силу будет?
Он долго думает, не торопится с ответом, словно сам себя проверяет.
— Думаю, не пожалеете…
Разное впечатление производит первая встреча с человеком. Есть люди, которые всем своим внутренним свечением незримо покоряют тебя. В них сразу можно уверовать. Таким был Сапиго. Он оказался одним из немногих, которых мы взяли в «Красную звезду».
Люди познаются и в обычных делах. Но высшая проверка для человека — проверка огнем. Сергей Сапиго прошел ее с честью в войне с белофиннами. Он ушел на фронт спецкором «Красной звезды» вместе со своим другом, Александром Шуэром, литературным секретарем газеты, старшим товарищем и талантливым журналистом, учившим его литературному мастерству.
Война была недолгой, но жестокой. Судьба сохранила Сапиго, хотя он все время находился в боевых частях. Он вернулся в редакцию не только с репутацией боевого журналиста, но и отважного воина. В одном из боев на Карельском перешейке был ранен командир батальона. Случилось так, что на КП остались три человека: телефонист и спецкоры «Красной звезды» Сапиго и Шуэр. Сергей перехватил трубку и начал управлять тяжелым боем. За командирскую доблесть в бою Сергея командование фронта наградило орденом Красной Звезды. На большую войну он уехал на второй же день и снова со своим другом Шуэром. В боях под Киевом Шуэр погиб. А Сапиго?..
В 1965 году Московская организация журналистов создала Комиссию по увековечению памяти столичных журналистов, погибших на фронтах Отечественной войны, которую мне поручили возглавить. Комиссия начала поиски газетчиков, не вернувшихся с фронта, добилась учреждения во всех редакциях столицы мемориальных досок, мемориала в Центральном Доме журналистов, организовала выпуск книг «В редакцию не вернулся». Однажды я встретил Григория Кияшко, до войны секретаря газеты «Красная звезда», а в войну редактора фронтовой газеты, рассказал ему о нашей работе и спросил:
— Григорий, нет ли у тебя что-либо для нашей книги?
И вдруг он говорит:
— А о Сапиго вы не забыли?
— Как о Сапиго? — с недоумением сказал я.
И вот что он мне рассказал. Редакция фронтовой газеты, которую он редактировал в сентябре сорок третьего года, остановилась ненадолго в Полтаве. Там ему передали письмо Сапиго, адресованное мне. Это письмо Кияшко переслал в редакцию, но для себя снял копию. Он был моим соседом по дому и сразу же побежал к себе. Через несколько минут вернулся:
— Вот это письмо…
Вот что писал Сергей Сапиго в сорок втором году в полутемной каморке полтавского подполья:
«Здравствуйте, дорогой редактор, боевые друзья и товарищи славного коллектива редакции «Красная звезда»! Как бы я хотел вас видеть и каждому пожать крепко руку. Увы, меня отделяют от вас сотни километров вражеского кольца, разорвать которое я не в силах. Находясь в подземной Украине, я душою, сердцем и кровью до последнего моего дыхания был, есть и буду с вами.
А теперь опишу, что случилось со мной и моими друзьями. Не исключена возможность, что кому-нибудь из них удалось прорваться через окружение. Однако считаю своим долгом сообщить хотя бы вкратце о действиях корреспондентов и о себе.
Корреспонденты «Красной звезды» Александр Шуэр, Борис Абрамов, Яков Сиславский, Борис Лапин, Захар Хацревин, Алексей Лавров, я, а также Иосиф Осипов, Михаил Сувинский («Известия»), Яков Цветов («Правда») и ряд других попали в так называемый «киевский мешок». Мы были окружены и узнали об этом только накануне отступления наших войск из Киева. Начальник одного политотдела приказал мне организовать отряд и отправиться в обоз для охраны тыловых учреждений. Нарушение приказа грозило расстрелом. Как я ни бился, чтобы попасть в действующие части, ничего не выходило. Видя такое дело, я связался с членом Военного совета, получил разрешение покинуть обоз и примкнуть к боевой части. Но уже было поздно.
По нашему расположению — Дарницкий лес — враг открыл минометный и артиллерийский огонь. Несмотря на это, мне удалось вывести корреспондентов из-под обстрела и километров на пятьдесят прорваться в сторону своих. Здесь, под Борисовом, встретив сопротивление немцев, наш отряд разбился на группы, которые пошли по разным направлениям, чтобы, соединившись с отступающими частями, пробиваться вперед.
