– А-а-а! – орет она. Шатающийся зуб полностью выпадает и теперь плавает во рту, мешаясь под языком. Кейт смеется. Ее вот-вот вырвет. Она выплевывает зуб. Он падает на белоснежную плитку, забрызганную кровью.
Кейт прижимается щекой к прохладному полу, позволяя тошноте пройти. Почему Мариса просто сидит? Почему не пытается помочь?
– Сядь, Кейт.
Голос Марисы монотонный, почти механический. «Возможно, это жестокая любовь или такой способ вывести меня из состояния шока», – думает Кейт.
– Скорая помощь, – шепчет она. Без зуба говорить намного легче.
– Тебе не нужна скорая помощь, Кейт. Ты в полном порядке. Я хочу поговорить.
Это первый странный сигнал, который достигает мозга Кейт. Она думает: «Ой, Мариса мне все-таки не поможет, о, ой».
Затем Кейт осознает, что не может пошевелить ногами. Они словно срослись воедино и стали невероятно тяжелыми. Она опускает голову. Взгляд скользит по полу коридора и натыкается на мотки веревки, плотно обвязанной вокруг бедер. Она узнает ее, это одна из веревок Джейка. Он купил ее для домашних занятий фитнесом. По выходным цепляет ее за столбик у ворот и машет ею вверх-вниз, чтобы сжечь лишний жир на животе. Теперь она неподвижна и плотно фиксирует ноги. Кейт взглядом следует по веревке. Через долю секунды Кейт понимает, что другой конец держит Мариса.
– Привет.
Мариса, балансируя в полумраке, сидит на высоком кухонном стуле, конец веревки несколько раз обвязан вокруг руки. Светлые волосы распущены и разбросаны по плечам. Одета в серый кардиган и грязную футболку. Без лифчика. Беременный живот торчит, ноги раздвинуты. В ее позе чувствуется странная небрежность. Это напоминает Кейт изображение Богородицы с младенцем, которое она видела на ноутбуке Джейка: на фоне сусального золота фрагмент позднесредневекового алтаря с матерью выглядит монументально. Единственный признак ее отношения к ребенку на коленях – легкий наклон головы, закутанной в сине-золотую ткань. Даже руки, изящно обхватившие ребенка, почти не касаются его тела.
– Как долго ты спишь с Джейком?
Мариса спокойно произносит слова, но на ее щеках появляется румянец, свидетельство пылающей внутри злости. Кейт так удивлена вопросом, так ошеломлена сюрреализмом ситуации, поэтому ей требуется какое-то время, чтобы понять суть вопроса. На секунду даже забывает о своем страхе.
– Что?
– Ты меня слышала.
Кейт смеется. Снова пытается подняться, и на этот раз ей это удается. Она постепенно подгибает руки, пока они не сгибаются под углом в девяносто градусов, а затем резко отталкивается от пола. Теперь Кейт измученно прислоняется к стене. С кончика носа капает пот. Она смахивает его тыльной стороной ладони, а когда смотрит на нее, видит, что рука перепачкана кровью.
– Что ты со мной сделала? – прерывисто спрашивает Кейт.
Мариса приподнимает бровь.
– О, Кейт, Кейт, Кейт. Все, что я с тобой сделала, меркнет по сравнению с тем, что ты сделала со мной.
– Я тебя не понимаю.
Кейт начинает плакать. Ненавидит себя за проявление слабости.
– Почему я вся в крови?
– Не переживай. Ты будешь жить. Всего лишь легкий удар по голове.
Она никогда не видела Марису такой отстраненной и холодной. Даже ее голос полон какой-то хирургической решительности. Обычно Мариса такая порывистая, эмоциональная. Кейт всегда считала ее немного инфантильной. Странно, да. В последнее время ее поведение казалось неустойчивым и беспокойным. Но это –
Сначала она смотрит прямо на Марису, а потом переводит взгляд на колени, на которых, кажется, что-то лежит. В коридоре по-прежнему темно, но из приоткрытой комнатной двери просачивается свет. Он слабо отражается от предмета в руках Марисы, и Кейт понимает, что это нож. Она держит нож.
В груди нарастает паника. Кейт вертит головой, пытаясь найти путь к отступлению, но его нет. Нет окон. Нет возможности передвигаться со связанными ногами. По ногам разливается тепло, и она осознает, что обмочилась. Горло саднит от всхлипов. В надежде на то, что ее кто-нибудь услышит, она начинает кричать. Но Кейт помнит о том, что в этом доме толстые стены. Она никогда не слышала своих соседей. Ни разу.
Вопли выводят Марису из себя.
– Тише, Кейт, тише.
Но та не унимается, ведь это дает ей возможность понять, что она все еще жива. Еще есть надежда. Она кричит. Никаких слов, только вопли, и Кейт замечает, что чем больше она кричит, тем больше нервничает Мариса.
– Кейт, пожалуйста, прекрати. Тихо, тихо, ну тихо, давай. Ты в порядке. Ничего страшного. Я не собираюсь делать тебе больно. Обещаю.
Мариса встает со стула и осторожно кладет нож на пол. Кейт замечает, что это кухонный нож с деревянной рукояткой, один из тех, что нуждаются в заточке. Однажды она пыталась нарезать им помидор, а лезвие оказалось настолько тупым, что едва протыкало кожуру. Это успокаивает. Этим ножом Мариса не сможет причинить ей боль. Это все для представления, не более того.
– Я просто хочу поговорить, – объясняет Мариса. В ее голосе слышится волнение, она уже утратила самообладание. – Я чувствую, как схожу с ума, и я просто хочу поговорить.
