Он замолчал, скривился, Уистлер пощупал правый бок, ребра.
– А ты сам… Как ты себя чувствуешь? – спросил я. – После вчерашнего?
– Хорошо, как всегда, хорошо, немного… вспышка в глазу, словно там вертится маленькая молния, бах-бах-бах…
– Это может быть ушиб сетчатки. Или разрыв. Лучше провести тесты. Если действительно разрыв, потребуется молекулярная терапия… А зубы?
– Какие зубы? – спросил Уистлер.
– Ты сломал… вчера зубы.
Уистлер улыбнулся.
Зубы на месте.
– Но я…
Не могли же они вырасти за ночь, молекулярная терапия не работает так быстро, Уэзерс бы провозился несколько дней.
– Мне тоже здесь снится всякая дрянь, – сказал Уистлер. – Жуки с изумрудами в брюхе, стулья, мраморные скамейки, римский источник… Источник – это самое лучшее, что мне снится.
– Но остальные ведь видели… Кассини…
Уистлер перебил.
– Это полярный день, – Уистлер указал пальцем вверх, в неровную светлую прореху в облаках. – Здесь полярный день особенно… невыносим, про это рассказывали многие. Причина в том, что спектр Реи отличается от спектра Солнца. Визуально это неразличимо, но излучение оказывает влияние на психику… У всех по-разному.
– По-разному – это как?
Уистлер щурился в сторону ховера.
– Галлюцинации. Как правило, зрительные… но случаются и слуховые, и обонятельные. Потеря ориентации в пространстве, краткосрочные амнезии, психосоматические расстройства, широкий спектр аберраций. Воздействие усиливается в полярный день… Насколько я знаю, ты работал на Путоране? Значит, ты должен легко переносить полярный день, все же они не окончательно бестолковы…
– Кто? – не понял я.
Уистлер не услышал, пожалуй.
– Видишь ли, человек не может сразу прилететь на Реген, требуется поэтапная адаптация, – сказал он. – Месяц на Кесслере, месяц на Дите и только потом система Реи.
Или услышал.
Мария продолжала сидеть в ховере. Может, она спала.
– Я не был на Дите… и не был на Кесслере, я сюда сразу с Земли… И Мария…
Мы встретились в терминале Лунной базы.
– Мария с Земли, – Уистлер посмотрел в сторону ховера и понюхал воздух. – Звучит как романс… У тех, кто бывал на Регене, вырабатывается своеобразный иммунитет. У Штайнера, например. Им не нужна длительная адаптация.
Уистлер отвернулся от ховера и посмотрел на меня.
– Но я никогда не был на Регене…
– Ты уверен? – улыбнулся Уистлер.
Я попытался вспомнить.
– Скажи еще, что не видел в смерти сову, – усмехнулся Уистлер.
Я тоже улыбнулся.
– Это действительно смешно. Сомнительный юмор синхронных физиков, так сказал бы наш друг Кассини, извини, Ян, если как-то тебя напугал.
Или Мария с Земли. Мы встретились в пустом терминале Лунной базы, она сидела на веселом клетчатом чемодане, а «Тощий дрозд» висел в зените золотым веретеном.
– Видишь, Ян, как легко наше сердце поддается сомнению… Видимо, это природа… Что ты хотел спросить?
Я видел, как он выплюнул на стол зубы. Видел.
– Зачем тогда Институт построили на такой неподходящей планете?
– Ты продолжаешь задавать правильные вопросы, – улыбнулся Уистлер. – Зачем Институт построили здесь…
Уистлер достал из кармана куртки бумажный самолет, расправил треугольные крылья, дунул в киль, размахнулся, запустил.
– Забавно…
Самолет ушел вниз.
– Что?
– Марло коллекционировал эпидиаскопы, – сказал Уистлер. – Это такие оптические приборы, они позволяют… они проецируют изображение на стену… Неважно. То, что Марло собирал эпидиаскопы и прочую старую технику, определило пути прогресса… Тот, кто когда-то изобрел эпидиаскоп, получается, тоже приложил руку… Дело в том, что Марло придумал репликатор, наблюдая за древним библиотечным оборудованием.
Уистлер усмехнулся.
– Нет, я поселился в библиотеке не для этого, – заверил он. – Хотя… ничего нельзя утверждать… теперь ничего нельзя, мы погружены в горизонт… Так вот, Марло наблюдал за аппаратом, облегчавшим поиск книг. В этом аппарате каждая библиотечная карточка поделена на две самостоятельные половины, на одной половине информация непосредственно о книге и о расположении ее в алфавитном каталоге, на второй – расположение в каталоге тематическом. Когда посетитель вводил код, карточки начинали перемещаться…
Уистлер замолчал, оглянулся, вытащил папиросную машинку, провернул колесико.
– Да, я знаю эту историю.
