– Чем вызван… неполет? Анфлайт? Господи, какое идиотское название… Идиотские названия лучшие, например «самолет»… Самолетом можно назвать птицу, летучую мышь, птеродактиля, все, что изобрел человек, никогда не летало само… Что это означает?
– Возможно, это все-таки одно из проявлений актуатора, – предположил я. – Штайнер говорил, что он непредсказуем уже в нулевой фазе, еще до раскрытия…
– Штайнер много что говорит… Вот пусть скажет, как… Как это возможно?! Актуатор… да, самый простой ответ… А если нет? Если анфлайт происходит везде? На Дите, на Иокасте, на Кесслере? Прямо сейчас?! По всей ойкумене? Как комары…
Уистлер снова принялся мять бумагу, поднимал листы с формулами, комкал, отбрасывал.
– Если анфлайт везде? – переспросил он.
– По всей Галактике?
– Да! По всей! Галактике! И давно! А что, если это происходит давно?! Ты в детстве делал бумажные самолетики?
Мой брат делал рыб.
– И я не делал! Следовательно, мы не можем утверждать, что они летали… Может, это длится столетиями…
– У меня есть знакомый планерист, – сказал я. – Три месяца назад он участвовал в соревнованиях. Три месяца назад полет существовал.
Уистлер покачал головой.
– Ты врешь, Ян. Пытаешься меня успокоить… Если это происходит по всей Галактике, то гравитация тут ни при чем, это явление гораздо более широкое… и страшное… Как нам не хватает Сойера…
Уистлер пнул скомканную бумагу.
– У меня нет никаких разумных аргументов. – Уистлер сел на бокс. – Никаких. Я испробовал все…
Кинопроектор, я вспомнил. Так назывался зеленый оптический прибор, Политехнический музей, второй этаж. Страшно. Я понял, для чего Уистлер использовал кинопроектор. Проверял поведение бумажных самолетов в записи. Чтобы исключить собственную невменяемость.
– То, что я могу предположить…
– Значит, причина все-таки в полостях, – я указал на пол. – Гравитационная аномалия…
– Да, полости…
Уистлер поднял с пола самолет. Не полетел.
– Как ты думаешь, почему до сих пор никого нет? – спросил я. – Никто не прилетел… не прибыл? Большое Жюри?
Уистлер не ответил.
– Так почему? – повторил я. – Корабль мог потеряться?
– Реген мог потеряться, – сказал Уистлер. – Планета.
– Такое возможно?
Уистлер сгреб бумагу с грузового бокса.
– Я вроде бы объяснял… Пространство не статично, расширение и смещение относительно центра коротации не прекращаются ни на секунду, к тому же скорость этого расширения непостоянна… Так что потеряться может не только корабль в VDM-фазе, да… Навигационные компьютеры Академии Циолковского высчитывают приблизительно точку финиша, однако планеты в этой точке может не оказаться, такое иногда… весьма редко, но случается. В таком случае по протоколу корабль должен вернуться на Землю, чтобы скорректировать вектор. Это занимает немалое время, так что ничего удивительного… по большому счету. Я это рассказывал… я ведь это рассказывал?
– По-моему, да…
Уистлер открыл бокс.
– Меня с детства забавляло, что составить можно лишь приблизительную карту пространства, я не мог принять его текучесть… ладно карту, схему… как хорошо было раньше, как легко… звезды висели над головой, достаточно было приставить надежную лестницу… Но потом мы поняли – они не висят, они падают… это делает навигационные системы чрезвычайно сложными и уязвимыми, падение в падении… падение вместо лестницы…
Уистлер достал из бокса деревянную утку.
– Это…
– Пучеглазая утка счастья, – сказал он. – В моей каюте висела, решил попробовать…
Уистлер размахнулся, запустил утку в сторону внешней стены. Утка упала на пол лаборатории, нелепо вывернула крыло, разломилась.
Уистлер посмотрел на сломанную утку с печалью.
– Мало ли… – сказал он. – Думал, вдруг… Безумная мысль.
– Согласен.
Уистлер поднял разбитую утку, голову и тело.
– Старинная утка, такие раньше висели в каждом приличном немецком доме, – пояснил он. – А потом их заменили на уток из пеноясеня, и тогда они точно летали, парили под потолком, покачивались. Но теперь уток снова делают из дерева… Это, насколько я понимаю, липа.
Я поднял сломанное крыло.
Липой не пахло, клеем, лаком, немного краской, внутри массива дерева тянулась ржавая извилистая нитка, узловатая.
Червь Вильямса, они здесь, они не знают отдыха, настырные непокойные твари.
– Ты действительно надеялся, что она полетит? – спросил я.
– Не знаю… Скорее надеялся, что не полетит. Если бы она полетела…
Уистлер провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него невидимую пыль.
– Журавль должен лететь, утка лететь не должна. Но не летят ни утка, ни журавль, анфлайт… Почему?
– Не знаю… Гагара летает. И томагавк.
– Гагара летает, а вот томагавк нет – его бросают. У самого томагавка нет воли к полету, он лишь повинуется внешним усилиям, как и наши корабли, томагавк не самолет, я уже объяснял… Если бы у наших кораблей была воля к полету, но они, увы… А что там делал Дедал? Чем скреплял крылья… смолой и рыбьей кровью… глиной…
Уистлер принялся быстро стучать по лбу указательным пальцем.
– Воском, – напомнил я.
– Воском! – воскликнул Уистлер. – Абсолютно верно! Нужен воск!
Воском и слюной Афины.
– Но Штайнер отключил репликаторы… Я не могу найти воска…
