Неожиданно туман. Внизу дожль, здесь туман, слишком плотный, как густая пена, упругий, я не видел таких на Земле, на Путоране туманы имели отличную структуру, были легче и веселее, земной туман нельзя зачерпнуть рукой, туман Регена держался в ладони, как снег, холодный, продавился сквозь пальцы, висел в воздухе. Я стоял, окруженный туманом, как в стакане, наполненном ватой, я сделал шаг и потерялся. Необычное чувство, я никогда не терялся на Земле, я не могу потеряться, у меня в голове стрелка компаса, здесь было иначе.
Мария.
Кричать бесполезно, туман ловил слова, меня не услышали бы и за шаг. Вряд ли Мария отыскала Уистлера в этой пелене, и теперь мы бродим в тумане, я, Мария, Уистлер.
Бродячие туманы, они больше всего похожи на полуденные облака, растворяются в одном месте, чтобы тут же возникнуть в другом, белые и легкие.
Ленивые туманы, они лежат на полях.
Туманы, похожие на ветер, стремительные, их можно поймать у подножья гор, в их течении мгновенно мерзнешь, вспоминаешь о лете.
Речные туманы, души рыб и русалок.
Край. Я почувствовал его, туман сместился всей километровой громадой, как лавина, потащил меня за собой. Я вспомнил, крыша не горизонтальная, значит, туман течет к северу, не может же он течь вверх, вряд ли Уистлер отправился к северу, я повернул против течения и двинулся к краю. Шагать поперек тумана было неудобно, я боялся пропустить край, современная архитектура ойкумены не терпит парапетов, парапет – символ компромисса и малодушия, крыша обрывается в километровую пустоту, туман тянул. Я заглянул через край.
Туман срывался с крыши, сворачивался в спираль, как воздух, рассеченный винглетами ховера, спираль рвалась, распадалась на клоки, переходила в дождь, сквозь высоту дождь и обрывки тумана я все-таки разглядел. Я не мог его видеть, невозможно, слишком далеко, я видел.
Я кинулся к лифту.
Я потерялся в тумане, пробирался на ощупь, стараясь воспроизвести в голове путь, несложно, два раза свернул не туда, всего лишь.
Потом лифт, потом я бежал через холл, звезды скользили под ногами, звезды летели над головой, мы рождены для того, чтобы быть меж звезд, теперь я в этом не сомневался. Думаю, я и раньше в этом не сомневался. Кто вообще может в этом сомневаться?
Мария уже была внизу. Каждую осень в нашем саду пахло так, сладкой плесенью, торфом, землей, горелыми листьями.
Дождь.
Уистлер лежал на боку. Мертвый, без сомнения, с такой высоты не выжить. Рядом с ним Кассини, стоял на коленях. Кассини рыдал, некрасиво вздрагивая спиной.
– Правильный ответ «самолет», Ян, – сказала Мария. – Похоже, что от этого нам не уйти…
Мария раскрыла над Кассини прозрачный зонтик, откуда-то у нее взялся зонтик, я огляделся и увидел, что зонтик подал Шуйский, он тоже был здесь и тоже прятался под зонтиком.
– Бедняга, – сказал Шуйский. – Так глупо… Сорвался с крыши, непостижимо… Все из-за тумана. В туман такое часто случается…
Кассини вытащил из кармана Уистлера зажигалку и сжал ее в кулаке.
Шуйский пришел с двумя прозрачными ребристыми зонтиками, себе он оставил меньший, зонтики напоминали рыб, на Регене нет рыб, хотя теперь я в этом не уверен.
Я в этом не уверен до конца, два века мы ползем и ползем по шпоре Ориона.
Все это было тысячи раз, кровь Прометея еще не остыла, мы видим это, все было и будет тысячи раз объяснено философами, осмеяно остроумцами и лгунами, все устареет, потеряется в предисловиях, будет открыто заново, истает в самонадеянных эпилогах.
Почему именно сова? Смотрит ли в собственное зеркало держащий меч? Мы слишком избалованы вопросами, оставшимися без ответа.
Что, если.
Что, если Сойер догадался? Никакой VDM-фазы нет, полет сквозь смерть, что он хотел сказать? Кассини не расстается с блокнотом, трансформировать не средства перемещения, но среду перемещения, так? Это предлагал Уистлер. Кассини не расстается с блокнотом и, кажется, боится меня. Фазовый переход четвертого порядка, это же так легко, достаточно подкинуть монетку…
Ты пришел в мир, чтобы быть счастливым, говорил отец.
Штайнер объяснит это религиозным психозом. Представить подобное в наши дни, разумеется, нелегко, но… Вы сами все видели. Ничего страшного, еще одна ступень, надо собраться, надо сдержаться.
Кассини объяснит это иначе. Вы же видели, скажет он, вы сами все видели, скажет Кассини.
Мария расскажет про крылья.
Физика как продолжение этики, идея ненова, гравитация как мерзость, сколько раз это было, творение длится, мир не обрел окончательную форму, оселок Его по-прежнему остр, глупцы, как вы не видите это, мы не можем этого видеть, глаза наши в пелене. Тысячи лет мы наблюдаем картину, искаженную злом. Буквально. Песнь тигра, человек зло, спорынья, тлен, и сеет зло, и не может остановиться, разве ты не понял, Ян, разве ты не понял, что они сделали? Законы природы – необходимые оковы, удерживающие зло от распространения, и по мере истончения зла эти законы изменятся, пока же свободы нет, я сам видел.
Эволюция универсальна. Любой объект, способный к движению, способен и к изменению. Неужели ты не понял, что они сделали?
