Но скоро все изменится. Вселенная изменится в миг, равный удару сердца, и воздух выдержит нас.
Я вернулся в номер.
Я развязал узел, вытянул фиолетовую бечевку, освободил листы. Некоторые были согнуты вдоль, некоторые поперек.
– Он был нашим учителем, – сказала Мария устало. – Там, далеко… на Иокасте.
Мария указала пальцем в туман. Мария не плакала.
На прекрасной Иокасте.
Тогда, немного подумав, заплакал я.
Мы стояли у корабля, под самым брюхом, дождь продолжался. «Тощий дрозд» готовился к старту, грузовые аппарели втянуты, терминал демонтирован, проверка охлаждающей системы – радиаторы теплообменников развернуты в рабочее положение, и теперь было ясно, почему «Тощий дрозд» назван именно так – он напоминал птицу со встопорщенными перьями.
Штайнер предложил мне отправиться домой.
Тепло и влажно. Соейр прав, нам нужно все тепло Вселенной, все, до последней капли. Теплообменники превращали дождь в пар, в туман, вокруг туман, словно небо село на землю, впрочем, может, так оно и было.
Возвращайся, сказал Штайнер, тебя там ждут. Домой, север, пора домой, Одиссей, окончен путь.
Никто и никогда этого не видел, но если взглянуть на корабль, идущий сквозь VDM-фазу, то увидишь, как он скользит по радуге.
Через четыре часа «Тощий дрозд» покинул планету.
Я остался.
На Регене зима. Здесь очень долгие зимы.
В октябре с севера, медленно, как ледник, поползли облака, крались, день за днем набухая снегом, каждое утро оказываясь ближе, ближе, раздуваясь, громоздясь друг на друга, вырастая на километры ввысь, каждый вечер расцветая в глубине золотом, в октябре, в конце, когда облачная стена окончательно заполнила собой небо, пошел снег.
Здесь удивительный снег, мягкий, он медленно падает, зависая в воздухе, придирчиво выбирая для себя место, и лишь окончательно убедившись, продолжает путь, окна в столовой всегда вертикальны. Здесь нет ветров, зима молчалива, а ночная библиотека полна звуков.
Сойер был абсолютно убежден, что ключ в красоте, в этом, несомненно, заключалась ошибка.
О червях.
Ван Несс, занявший место Штайнера, предложил мне должность смотрителя, временно, до того, как с Земли пришлют штатного. Библиотека требует участия, сказал Ван Несс, книги не терпят одиночества, на Земле эпидемия, все библиотекари заняты, книжный клоп Вильсона уничтожает фонды, так что смотритель прибудет не скоро. Я согласился, я ведь действительно люблю книги.
Я перебрался из номера в библиотеку. Это случилось постепенно, мне надоело каждое утро преодолевать коридоры и спускаться в лифтах, преодолевать коридоры по вечерам было не менее утомительно. Сначала я перебрался на уровень ближе к хранилищу, потом переселился в рекреационный сектор и в итоге в саму библиотеку. Я расчистил место у стены и перетащил сюда диван. Это удобно, к тому же мне нравится в окружении книг. Это самое безлюдное место во всем Институте, сюда редко кто заглядывает. Потому что основные силы синхронных физиков все еще не прибыли, а те, что здесь, слишком заняты в Объеме.
Здесь только я, Кассини и книги.
Книги.
Со временем ты понимаешь их гораздо лучше, когда это происходит, книги начинают себя вести.
Сначала звуки. Чем больше книг собирается на полках, тем беспокойнее они становятся, достаточно прислушаться чуть лучше, и ты услышишь их голоса. Книги шепчут, ругаются, плачут, отказываются стоять рядом.
Книги пахнут. У книг есть собственный запах, бумаги, типографской краски, клея или кожаного переплета, кислый запах пластиковых страниц или запах хлеба, запах книг описан в тысячах книг. Когда книги собираются на полках, их запахи сливаются в причудливые композиции, и в каждом отделе, и на каждой полке они пахнут по-своему, причем запах меняется в зависимости от времени суток и расположения. На севере часто пахнет сырым кирпичом, на юге – апельсином. Бывает, в хранилище пахнет и вовсе чем-то неожиданным – укропом, ртутью.
Книги ведут себя.
Часто мне не спится, и я отправляюсь гулять. В библиотеке никогда не бывает темно, едва наступают сумерки, янтарные стены подсвечиваются молочным, когда приходит ночь, молочный становится синим. Световые колодцы, ранее неподвижные, обрели мобильность, теперь они блуждают меж линий стеллажей, бродячие световые вихри. Библиотека полна тайн.
Иногда я слышу далекие голоса, кто-то в глубине стеллажей ведет спор, я иду на звук, голоса начинают блуждать, рассыпаются, становятся неразборчивыми, теряются. У меня все признаки библиопаники.
Иногда я нахожу медные узлы – на полках, возле световых колодцев, в книгах.
Разумеется, я слышу шаги.
Я знаю, что Барсик мертв, однако шаги его остались, в северо-западном углу, там, где преимущественно буква «Ф» и часто пахнет пластиком. В сумерках я понимаю, что это эхо. Что это мои шаги, заблудившиеся вечером в бесчисленных переплетах, отраженные от стен, от колонн и кривых поверхностей, вернувшиеся в сумерках. Но едва наступает темнота, я начинаю верить, что это Барсик. Он жил здесь и успел оставить след.
