– Это не так уж далеко по здешним меркам. Хотя, может и меньше, я теряюсь в этих коридорах… Поговорим по пути, я жду вас… там…
Кассини оглядел номер, удалился. Надо определенно придумать замок, все заходят ко мне, когда им вздумается.
Я собрался и вышел в холл.
Кассини, обмахиваясь папкой, дожидался у лифта.
– «Мышь Ахиллеса»! – хмыкнул Кассини. – В нашем флоте традиция – давать кораблям идиотские имена. Почему не «Мысль Ахиллеса»? Почему не «Мощь Ахиллеса»? А я тебе отвечу – из-за синхронистов! Эта зараза распространяется, названия назначаются случайной выборкой, в одной чаше слова на букву «М», в другой на «А», получается «Мышь Ахиллеса»! Получается «Тщедушный дрозд»!
Поднялись на четыре уровня. «Тощий дрозд». Но «Тщедушный дрозд» тоже неплохо.
Холл на двадцать первом уровне не отличался от холла на семнадцатом: четыре расходящихся от лифта коридора, Кассини уверенно направился во второй справа.
Коридоры Института были из того же белого шершавого янтаря, что стены номера, и светились так же, молочно-белым.
– Два километра… Это впечатляет.
– Обычная синхронистская гигантомания… и мегаломания, – объяснил Кассини. – С каждым поколением синхронным физикам требуется все больше и больше. Реакторы увеличиваются в размерах, компьютеры увеличиваются в размерах, сам актуатор планируется выше пирамиды Хеопса, то, что уже построили, выглядит чудовищно. Игрушки больше, коридоры длиннее, прорыв все ближе…
Подул ветерок. Самый настоящий, пахнущий льдом и водой, свежий, так что я слегка заскучал по семнадцатой станции, по комарам и искателям Гипербореи. Интересно, на Регене водятся комары?
– А потом, Дель Рей обожал пешие прогулки. Он полагал, что лучшие мысли приходят человеку во время движения, а здесь нередки дожди, иногда они длятся неделями…
Кассини остановился.
– Так, во всяком случае, говорят. Вы любите дожди?
– Не очень…
– А они любят. Серж Нюбре – один из первооткрывателей этой планеты, медик экспедиции Делеона, конструировал машины дождя.
– Модификаторы погоды?
– Нет, модификаторы – это другое. Во времена моей молодости были популярны кинетические системы, генераторы эха, приливные органы и синтезаторы дождя. Кинематические машины бродили по пустыням, подгоняемые ветром, генераторы эха наполняли горы неумолкающей перекличкой, органы заунывно и скорбно гудели на пляжах, это как бы увеличивало пространство жизни. Кое-кто, кстати, умудрился протащить эту механику на Марс…
– На Марс?
Кассини печально улыбнулся.
– Представляете? – спросил он. – На Марсе весьма разреженная атмосфера, чтобы кинематическая машина тронулась с места, она должна быть огромной – иначе марсианского ветра не поймать. Иногда получались воистину выдающиеся конструкции, необычайные, сложные, почти живые, они месяцами накапливали в себе движение и потом делали шаг. А ветряные органы запасали ветер и раз в несколько дней начинали петь… необычайно красиво…
Кассини замолчал, потрогал вену на лбу. Кассини, кажется, поэт, подумал я. Тут все, похоже, поэты. Хотя Шуйский вряд ли. Как можно слышать пение на Марсе?
– Так вот, Нюбре был большим мастером дождевых синтезаторов. Помните эти стихи… не помню автора… Там про забытую в саду пишущую машинку, на которой дождь написал «Улалюм»?
Я не помнил. Мария наверняка помнила, но ее нет, у нее кровь из глаз.
– Это ужасно поэтичная и банальная теория – если оставить под бесконечным дождем пишущую машинку, то через миллиард лет капли напечатают «Быть или не быть». Нюбре хотел ее проверить на практике. То есть буквально. Когда они нашли Реген, то Нюбре пришел в восторг – двести дней в году дождь! Можно слушать дождь сутками напролет! Разумеется, едва «Акватика» встала на грунт, он принялся мастерить дождевые машины. Весьма причудливые, я слышал, в старом Институте одна сохранилась…
– Где? – спросил я.
Кассини смутился.
– Вы разве не знаете? Здесь… – Кассини махнул рукой в сторону. – Здесь есть руины, старый Институт… синхронисты оставляют за собой только руины, пора бы это принять… Так вот, Нюбре считал, что Реген – лучшее место для ученых, здесь часто идет дождь… Лично я ненавижу дождь и прочую слякоть, а вот Нюбре…
Кассини, кажется, позабыл, о чем хотел сказать. Он стоял и молчал, а я не знал, что делать.
– Извините, вы не чувствуете? – спросил я. – Движение?
Словно где-то далеко впереди по коридорам катилось нечто объемное, толкающее перед собой воздух.
– Да-да, сквозняки. – Кассини очнулся, помахал ладонью перед лицом. – Синхронные физики обожают сквозняки и туманы…
– Тут и туманы бывают?
– Нет, туманы снаружи, здесь сквозняки. Пойдемте лучше.
Мы двинулись дальше.
– По-хорошему, сюда надо присылать не Большое Жюри, а комиссию Совета – расследовать деятельность Уистлера и его компании.
– Расследовать? – неуверенно переспросил я.
– Именно расследовать. Вот вы многих здесь видели? Людей, я имею в виду?
– Нет пока…
– Нет. И я нет. Институт пуст – где все? Лаборатории пусты, мастерские пусты, оборудование на консервации… Вы были у актуатора?
– Нет…
