– Это Барсик! – все-таки Кассини не удержался и передразнил. – Барсик! Теперь мне гораздо легче… Знаете, в достославные времена, примерно в те, по которым так тоскует маэстро Штайнер, существовало множество забав с дохлой крысой. Крысу привязывали на веревочку, раскручивали над головой и метали на дальность. Или кидали друг в друга, используя вместо мяча. Или устраивали над дверью, и когда кто-нибудь выходил, крыса падала ему на голову. Ну а подложить дохлую крысу в портфель недругу… Нестареющая классика. Я рад что молодые ученые Земли чтят заветы предков, судьба планеты в надежных руках…
Все-таки Кассини действительно энциклопедист.
– Думаю, в мыслях у Барсика не было ничего дурного, – сказал я. – Он увидел крысу, погибшую от сторонних причин, и в знак признательности принес ее вам.
Шуйский сдержанно смеялся.
– Ян, вам пора отсюда бежать, – посоветовал Кассини. – Пребывание в этой компании действует на вас деструктивно. Оно на любого действует деструктивно, даже на меня… Скоро вы начнете видеть систему там, где ее нет, а потом надумаете записаться в синхронные физики. Это путь в края безнадежности и тоски. У тебя в хозяйстве завелись крысы, Штайнер, пора с этим что-то делать.
– Здесь нет крыс, – ответил Штайнер.
– Крысы теперь везде, – сказал Кассини. – Крысы везде. На сегодня с меня хватит крыс, я ухожу… В свою дремучую конуру.
– Не переживай, друг, я заблаговременно привяжу тебя к бочке, – пообещал Штайнер.
– Привяжи прежде себя.
– Я с детства привязан.
Кассини направился прочь, в конференц-зал вошел Уистлер. Кассини сделал несколько шагов ему навстречу, остановился. Уистлер театрально поклонился и шаркнул ножкой, обогнул Кассини, направился к столу.
– А вот и наш маэстро! – объявил Кассини. – А мы уж не чаяли, а тут такое неимоверное… Там снег, случаем, не пошел?
Уистлер сел на место Кассини, отобрал у меня сифон, наполнил стакан газировкой и быстро выпил.
– Если что, крысу подложил не я, – сказал Уистлер. – И не Барсик, он их терпеть не может. Могу предположить, что крыса бежала по коридору по важным делам и случайно оказалась возле номера Кассини. Из него исходили мощные скептические флюиды, и крыса неожиданно для себя самой преставилась. От безнадежности.
– Сегодня прекрасная погода, – произнес Штайнер. – Осень, думаю, еще не скоро.
Шуйский оставался красным. Есть такие люди, краснеют быстро, потом полдня красными ходят. Особенности сосудов. Кассини что-то хотел сказать, но передумал и окончательно удалился.
– На самом деле мы все давно привязаны к бочкам. – Уистлер подтянул плетенку с сухарями и стал грызть.
Бессмертие – пугающая вещь.
Я подумал, что Уистлер прав – Барсик не мог притащить убитую крысу, хотя бы в силу того, что не смог бы ее убить. А если бы он нашел крысу… Почему именно Кассини?
– Ян, ты хорошо себя чувствуешь? – спросил Уистлер.
– Не знаю. Пожалуй, слегка…
– Эпиактивность. – Уистлер жевал сухари. – В голове словно пружины скручиваются. Меня преследует с момента приземления… Я не могу формулировать и концентрироваться… Но могу описать. Словно все исчезло. Земля, колонии, космос, там, за стенами, нет ничего… О чем вы говорили без меня?
– О медведях.
Шуйский подавился, закашлялся и приложил ко лбу сифон. Шуйскому отчего-то было стыдно, его словно уличили во лжи, и теперь он раздумывал, стоит ли доказывать свою правоту или смириться.
Надо спуститься в библиотеку и поискать. Что, если нет никакого «Ксенобиотика»? Кассини мог придумать рассказ, просто для того, чтобы поспорить. Разогреться в ожидании Уистлера. Выставить Шуйского дураком. Или.
– О медведях, понятно. Кстати, Барсик опять сбежал… Или я это говорил? Не важно. Вас никогда не удручала дискретность бытия? Я объясню. Я – физик, я должен заниматься физикой, я ею занимаюсь. Но потом мы летим на «Дрозде», и я не занимаюсь физикой, происходит прерывание. Потом мы прилетаем на Реген, я должен заниматься физикой – где еще, если не здесь, однако опять прерывание…
Что-то хрустнуло, неприятно громко и… я никогда не слышал такого звука.
– Прерывание…
Уистлер замер. Он сидел с закрытыми глазами.
– Тебе лучше спуститься в медблок, – посоветовал Штайнер.
Уистлер выплюнул на стол розовую кашу. На матовой поверхности среди кусочков изюма, сухаря и слюней, перемешанных с кровью, белели два зуба.
Блеск.
Шуйский пригляделся. В бордовой глубине баков шевелились серебристые нити. Переливались еле заметные нити.
Шуйский закрыл глаза, открыл. Нити. Они вспыхивали переливчатой живой ртутью. Действительно, живые нити. Паразиты. Вероятно, в собранной крови присутствовали личинки. Или яйца. Когда отключились терморегуляторы и аэрация, серебристые глисты вылупились и теперь…
Вечные медведи, пораженные серебристым волосом.
Вряд ли. Кровь, которую собирали для геронтологических исследований, не могла быть заражена, это ведь отборная кровь… Или могла? Медведи живут на воле, в пещерах, в пещерах наверняка не очень чисто.
Что, если…
Нет никакого Эдема? Нет Эдема и нет эффекта Эдема, нет идеальной генетики, нет кортизола, теломеразы, нет никаких сложностей, все проще, гораздо проще.
Глисты.
