Порфирьич, с невозмутимым видом разрезая рулончик ленты, украдкой подмигнул Андрею: дескать, что, достается? Андрей вышел в коридор. «Стуконожка лысая! Брать материал… Подумаешь, секрет нашел!»
— Не унывай, старик, — утешал его Мишка. — Плюй на все, береги здоровье. Значит, информашку твою я сдал на машинку. Вычитаешь сам. А я лечу… И не сердись на него, не стоит. Что поделаешь, любит ежей под череп загонять. Значит, вот тебе папка, посмотри, кое-что подправь. Я потом гляну. Если меня кто спросит — я на руднике. Ну, бывай здоров. Полетел.
Нечитайло оставил Андрею папку с рабкоровскими заметками, рассовал по карманам блокноты и исчез. Энергии у него, когда он загорался чем-нибудь, было хоть отбавляй.
Андрей опустился на стул. Бессонная ночь, неудача, унижение в секретариате — все это теперь чувствовалось разом. Боже мой, как легко и беззаботно было в университете! А ведь они рвались на работу, рвались к настоящему делу. Вот и дорвались! Перед глазами Андрея стояло отечное презрительное лицо Сиротинского. «Сухарь! Будто сам никогда не был начинающим!»
Потом он успокоился и принялся за работу. Дело было знакомое — править присланные в редакцию заметки. В уголке каждой заметки стоял порядковый номер и замысловатый росчерк заведующего отделом писем Чекашкина.
Из машинописного бюро принесли отпечатанную информацию. Андрей без всякого интереса вычитал ее. Написал, называется! Получилось то же, что и в первый раз, когда Андрей звонил на рудник по телефону. Так что стоило ли ездить? Снял бы опять трубку, позвонил бы, и все. «Учиться, ох, многому еще надо учиться!»
В редакционном коридоре Андрея встретил выпускающий Порфирьич с кипой длинных гранок в руке. Выпускающий сдернул картуз и, держа его на отлете, как учтивый приказчик, застыл в шутливом полупоклоне:
— Андрэ, мой юный друг, позвольте вас поздравить!
— Здравствуй, Порфирьич. С чем?
— С первым гонораром.
Андрей рассмеялся с наигранной беспечностью:
— Да ну, какой там у меня гонорар!
— Как? А отчет?
— Господи, какие-то копейки.
Порфирьич надел картуз.
— Не скажи, брат, я сам видел, как Сиротинский размечал. Он тебе выписал по-божески.
— Сиротинский? — Андрей с сомнением покачал головой. — Что-то плохо верится.
— Брось. Он мужик правильный. Иди-ка лучше в бухгалтерию.
Порфирьич дождался, пока Андрей получил деньги.
— Ну, что я говорил?
— Действительно… — Андрей все еще держал деньги в руках.
Выпускающий искательно заглядывал в глаза. Андрей усмехнулся:
— Порфирьич, у меня сейчас встреча с друзьями. Идем.
Старик сразу все понял и заторопился:
— Только одну минуточку, одну-разъединственную! Андрэ, голубчик, я сейчас! Надо сбегать в типографию. Метранпаж и так уже ругается.
— Ну хорошо, хорошо, — ответил Андрей. — Я пока позвоню.
Он прошел в отдел. Там никого не было. В день выдачи гонорара в редакции вообще бывало малолюдно. Андрей стал звонить Виктору:
— Жду тебя через час в кафе.
— Принято.
Павел приехать отказался: дела. Андрей принялся уговаривать: такое событие, пусть вырвется хоть на часок. Ему и в самом деле хотелось собраться с друзьями, посидеть, поговорить.
— Ну хорошо, — сдался Павел. — Я позвоню Лине и скажу, что не приду на обеденный перерыв. Устраивает?
— Вполне! — обрадовался Андрей. — Ждем.
Порфирьич уже томился на улице.
— Я готов, — доложил он.
В кафе Андрей потребовал бутылку пива. От еды Порфирьич отказался:
— Зачем зря деньги переводить?
Он держал свой кожаный картуз на коленях и сидел на краешке стула, как человек, забежавший на минутку.
— Тогда возьмем еще? — предложил Андрей.
— Что ты! Мне еще работать надо. А сегодня, как назло, номер тяжелый. Почти все идет в досыл.
— Сиротинский злой?
— Да как тебе сказать… Его же тоже надо понять. Ну, наорет он, накричит. А как ты на его месте поступил бы? Ему же газету надо делать. А с кем? С Пискуном?
— Ты хорошо его знаешь?
— Кого? Сиротинского?
— Пискуна.
— А чего его знать? Это же не газетчик. Ему директором бани быть.
— Как же он тогда начальством стал?
— Начальством… Ты погоди, он еще редактором станет.
— Редактором? А Ионин?
— Божья коровка. Сожрет его Пискун.
— Да-а… — Андрей задумался. — Может, выпьешь еще?
— Нет, нет! — запротестовал Порфирьич. — Не могу. Идти надо. Ты остаешься?
— Да, сейчас ребята подойдут.
— А-а. Ну, будь здоров. За угощение спасибо. А на Сиротинского не злись. Мужик он что надо. И тебя он считает способным, это я знаю. Ну, а то, что кричит… Такой уж человек. Ну, побежал я.
Андрей встал. Он смотрел, как Порфирьич, длинный, сутуловатый, в стареньком пиджаке и неизменном кожаном картузе, быстро шел к выходу. В дверях он посторонился: в кафе, близоруко протирая очки и высматривая, входил Виктор.
— Слушай, — обратился Павел к Виктору, когда друзья уселись за стол, — что ты наговорил тогда Августе Львовне?
— Какой Августе? — Виктор, едва в кафе вошел Павел, нахохлился и отчужденно замолк. Поздоровались они еле-еле.
— Ну, жене Николая Николаевича.
— Ах, супруге твоего начальника! А что?
— Дорогой мой, я понимаю и ценю твою принципиальность, но надо же, в конце концов, отдавать себе отчет в том, что делаешь, что говоришь…
