— На! — кинул он Порфирьичу исчерканные страницы передовой. — Дашь на машинку, вычитаешь. Макет можешь забрать. И отвяжись от меня на сегодня!
Порфирьич забрал макет и передовую.
— Подверстка может понадобиться, Яков Ильич.
Сиротинский развел руками:
— Ну, я тебе ее не рожу. Вот, — ткнул он в сторону Андрея, — вот они, деятели подверстки. Что у вас есть?
Андрей ответил, что вчера он кое-что подготовил и сдал на машинку. До сих пор не могут отпечатать.
— Значит, у него и возьмешь. И иди, иди, ради бога! А то с такой версткой мы и к завтрашнему вечеру не выйдем.
Порфирьич молча проглотил пилюлю и вышел.
Секретарь устало положил голову на руку, закрыл глаза. Лицо его обмякло. Видно было, что человек прожил много и трудно. Впрочем, он скоро взял себя в руки — появились знакомые складки у рта, под глазом заиграл мускулистый злой живчик.
— Вот что, юноша, — серьезно сказал Сиротинский, надев пиджак. — Присядьте-ка на минутку и послушайте. Что это, скажите на милость, за козлиные прыжки? Побывали на руднике, настрочили какую-то шпиндюльку и забросили. Вас что, этому учили в университете?
— Я не понимаю, — растерялся Андрей. — У меня же не было никакого конкретного задания.
— А какое задание вам нужно? Или вы ждете, что вас начнут тыкать носом? Сделайте то, не делайте этого… Вы приехали на рудник как представитель газеты, представитель партийного печатного органа. Неужели вам ничто не подсказало, что на руднике не все благополучно?
— Н-нет… Я ничего не заметил, Яков Ильич. Во всяком случае…
— А это потому, — перебил его Сиротинский, — что отправились вы на рудник, как в легкий вояж. Пришел, увидел, настрочил! Плохо это, очень плохо, молодой человек. Вы не бойтесь, мораль я вам читать не стану. Сам терпеть не могу. Но вот мой совет — учитесь сразу же, с первых своих шагов ко всему в жизни относиться с большой буквы. К своему долгу, к обязанностям. Не только к правам!.. Да вы садитесь, садитесь. Или торопитесь куда?
— Нет, нет! — Андрей сел напротив.
— А разобраться на руднике было в чем, — говорил Сиротинский, — подойди вы ко всему с точки зрения интересов государства, интересов партии. Это не пустые и громкие слова. В нашем деле они значат много. Почти все.
Андрей молчал.
— Ведь стоило вам заинтересоваться одной только единственной цифрой — суточной добычей. Допустим, цифру вам могли и не назвать. Но процентным отношением к плану вы могли поинтересоваться? Могли. Даже обязаны были, если бы вы смотрели на дело серьезно, а не как мальчишка. И заинтересуйтесь вы этим, перед вами встал бы целый ряд «почему». Почему то, почему это… Я знаю, ответить на все «почему» трудно, но ведь в этом смысл нашей с вами работы. Пусть на это понадобится время, — для интересного дела мы бы держали вас там месяц, полгода, даже год, если хотите. Но зато вы выдали бы полновесный, зубастый, полезнейший материал. А то написали… Эх, вы!
Андрей пытался собрать беспорядочные мысли. Он слушал, как отчитывает его до смерти уставший секретарь, и думал о предупредительном великолепном Семашко. Он помнил, как ему хотелось не опозориться и отблагодарить директора рудоуправления хорошим хвалебным очерком.
— Но, Яков Ильич!.. Ведь полугодовой план они завершили досрочно!
Сиротинский устало потер лоб.
— Знаю я это, все знаю. Знаю, как они его вытянули, этот план. С горным делом я не первый год… Этот полугодовой план они на нервах вытянули. На нервах рабочих. И еще кое на чем… Не надо нам таких достижений. От них и до беды недолго. Теперь вот с рекордом начинают шум. Что-то слишком громко шумит Семашко. Не от добра! Правильно его американцем называют. Не слыхал, как тут у нас на Алтае в старое время Уркварт хозяйничал? Вот поинтересуйся-ка. Кое-что общее найдешь. И вообще занялся бы ты этим всерьез, а? Трудно, я понимаю. Но зато смотри — с первых же шагов тебя сразу на стремнину! Как говорил Гамлет, быть или не быть. Попробуй. Я бы рискнул. Хо-роший экзамен!
— Яков Ильич, а не получится так, что я опять на корзинку работать буду?
— Вот охламон-то, прости меня господи! — рассердился Сиротинский. — Видали классика? Лев Толстой нашелся! На корзинку он работать не хочет. Да на корзинку, если хочешь, и не такие зубры, как ты, работать не стесняются.
Последние слова Сиротинский произнес, когда в секретариат вошла Варвара Ивановна Гнатюк, полная, в просторном темном пиджаке.
— Я вам не помешала?
— Заходите, Варвара Ивановна, заходите, — хмуро пригласил Сиротинский.
— Да я уже, извините, вошла.
— Просто мы тут с молодым человеком по душам…
— Не слишком ли горячо? — примиряюще улыбнулась Варвара Ивановна. Она сочувственно посмотрела на расстроенного Андрея.
Сиротинский молчал.
— Так вы идете, Яков Ильич? — спросила Гнатюк.
— Да, да. Сейчас. — Сиротинский вздохнул и стал подниматься — неловко вытаскивать из-под стола протез.
Андрей вскочил и выбежал из секретариата. Варвара Ивановна проводила его взглядом.
— Резко вы, Яков Ильич, — упрекнула она.
