Андрей поднялся наверх. Вот уже второй день в редакции было пусто и тихо. В секретариате сидел Чекашкин. Оказывается, сегодня с самого утра не было ни Ионина, ни Пискуна, ни Сиротинского. Чекашкин сказал, что все начальство в горкоме, как только вернутся, так сразу же состоится летучка.
Андрей пошел к себе в отдел. Так, значит, летучка. Что ж, чем скорей, тем лучше. Самое страшное — это неизвестность. Где-то что-то происходит, где-то кем-то склоняется твоя фамилия, а ты сидишь в пустой комнате и ничего не знаешь.
Хотя бы какое-нибудь известие, пусть самое безрадостное, но только не ждать и не мучиться от неизвестности. Извечный ужас любопытства: а что в зеркале, когда ты в него не смотришься? Пустота? Не может быть. Что-то должно отражаться. Но что? Ведь стоит только заглянуть, как отразишься ты сам, со своими сомнениями, со своей болью. Нет, лучше уж что-нибудь определенное, пусть даже самое плохое.
В окно было видно, как по улице шли люди. Вот вышла женщина с тепло укутанным ребенком на руках. Смеясь, пробежали школьники, девчурка с косичками запнулась и упала, из портфеля разлетелись книжки. Счастливые люди, думал Андрей, они и понятия не имеют, какие несчастья могут свалиться на голову. Впрочем, позавчера он и сам не думал об этом. А видимо, кто-то был несчастлив и позавчера. В мире всегда что-то происходит, причем немало и страшного. Но самое страшное — это то, что теперь оно коснулось тебя, именно тебя. На это уже не посмотришь со стороны. Оно в тебе, ты живешь им и удивляешься, что в мире еще осталось место веселью, беспечным хлопотам и многому другому, что приносит радость в жизни. Правда, Нечитайло наставлял вчера: «Чем хуже, зяблик, тем лучше для тебя», но, видно, плел спьяна. На сутки номер задержать — такое вряд ли где случалось. Разве во время войны!
Задумавшись, Андрей не сразу обратил внимание, чьи быстрые, летящие шаги пронеслись по коридору. Так ходил только один человек в редакции — заместитель редактора Пискун. Значит, он вернулся из горкома? Но почему один?
Тихо, настолько тихо было в редакции, что Андрей услыхал, как раздался звонок в машинописном бюро. Секретарша побежала на вызов. Потом к Пискуну вызвали Чекашкина. Потом в редакции стало известно, что летучки не будет, потому что Ионина и Сиротинского вызвали в обком. Потом заглянула испуганная секретарша и сказала, чтобы Андрей шел в кабинет Пискуна. Видимо, это было последнее, что Андрею оставалось испытать в редакции. Он собрался с духом и пошел. «Вот тебе и лучше!» — мелькнуло наставление Нечитайло.
Заместитель редактора Пискун стоял у окна. Одна рука брошена за спину, другая нервно барабанит пальцами по подоконнику. Нарастающие события, зачинщиком которых он явился, выбили его из привычного равновесия. Особенно обескуражил недавний разговор в горкоме.
Старый административный работник, Пискун хорошо знал, как сказывается характер руководителя на всей работе учреждения, и он привык, он научился быть отображением того, кто сидел в первом кресле. Так было везде, во всех учреждениях, пока он не попал в редакцию. Правда, острым служебным чутьем он скоро угадал характер того, чьим отображением следовало стать, — нет, не Ионина, о нет! Ионин сам не смел ступить и шагу, не узнав, что думает, как относится ко всему первый секретарь горкома Крутов. Но тут, стремясь стать образцовым, быть на виду, Пискун столкнулся с тем, что не было ему знакомо, чего он просто не знал и отказывался понимать.
Как всякий человек, привыкший к строгому служебному порядку, Пискун находил в газетной работе массу неполадок, нелепых несоответствий. Его, например, возмущало, почему макет первой полосы должен составляться обязательно в день верстки. Объяснение Сиротинского, что делается это из-за свежей, именно сегодняшней информации, его не удовлетворяло. А что случится, если информация задержится на день? Событие-то произошло? Произошло. Написано о нем? Написано. Так не все ли равно, когда о нем узнает читатель? Зато не было бы этой обычно начинающейся с самого утра редакционной лихорадки, не было бы срывов графика выпуска газеты, не было бы ежедневных стычек с типографией, жалующейся на задержку материалов.
Пискуну была непонятна газетная одержимость Сиротинского, подолгу ломающего голову над тем, как подать материал — с клише или без него, с заголовком клишированным или ручного набора, разверстать его на три колонки или же на четыре. Нередко это приводило к перебору материала, к переверстке полосы, и все только потому, что Сиротинский вдруг решал, что репортаж Нечитайло лучше дать полужирным петитом, а значит, не на три квадрата, как было уже набрано, а на два с половиной. Типография ругается, верстка стоит, в редакции дым коромыслом.
Нет, будь его власть, он сделал бы газету образцовой — без разных там финтифлюшек, без разрисованных полос и броских заголовков, без убойных материалов. Газета должна быть солидной — ровной, спокойной, убеждающей. Настоящий рупор горкома.
