Теперь не стоило особенно ломать голову над тем, какой оборот примут дальнейшие события. Это было ясно и человеку с жизненным опытом Андрея. Случившееся однажды начинает обрастать значимостью и весом. Так тронувшийся камешек рождает лавину. Сначала шумели в редакции, затем дело перекинулось выше. Виновного как бы поднимало и поднимало, и чем круче разворачивались сейчас события, чем больше накалялись страсти, тем больнее будет удар оземь потом, в час расплаты. Наступал тот период, когда событие перерастало человека. Человек растворился в событиях, которые нарастали, одно значительнее другого, о нем вспомнят только тогда, когда дело дойдет до наказания. А пока опытный человек, скажем такой, как Пискун, постарался бы уйти из-под неминуемого удара. Об этом-то как раз и говорила вчера Лина. Она специально приехала предупредить его, потому что события разворачиваются все стремительнее и нужно в какой-то миг успеть их опередить.
Андрей медленно поднялся по редакционной лестнице. Было такое чувство, что он посторонний здесь человек. В редакции царила такая неразбериха, что бедный Порфирьич, налетевший на Андрея в коридоре, совсем потерял голову. Перво-наперво, рассказал ему выпускающий, Пискун завел правило, чтобы макеты номеров обязательно согласовывались с горкомом. «Ну, товарищи, — всплеснула руками Варвара Ивановна Гнатюк, — такого даже я не видела!»
— А потом глянь сюда, — Порфирьич совал Андрею коряво разрисованный макет. — Ну что это? Посадили, называется, секретаря. Заметка на сто пятьдесят строк, а он ей отводит подвал. Чем он думает?
Ясно было одно: Чекашкин, посаженный в кресло ответственного секретаря редакции, вконец запутался и безнадежно запорол первый же номер. Размахивая макетом, Порфирьич побежал в секретариат. Андрей направился следом.
На Чекашкина жалко было смотреть.
— Ну хорошо, ну тише, — убеждал он встопорщенного Порфирьича. — Ну, ошибочка произошла. Я сейчас заменю.
Его и без того изможденное лицо осунулось совсем. Трясущимися руками он хватал папки, начинал рыться в них и ничего не находил.
— Сейчас, сейчас, — бормотал он. — Вот, возьмите. Как раз подвал.
Порфирьич взял гранку и по-стариковски отнес ее далеко от глаз.
— Так это же заваль! — Он раздраженно швырнул гранку на стол. — «Как организовать работу агитпунктов». Это же еще в прошлом месяце было.
— Ничего, ничего, — шептал Чекашкин, перекидывая вороха гранок и еще не набранных материалов. — Вот, возьмите. И как-нибудь, как-нибудь. Только не волнуйтесь.
Выпускающий забрал материал и вышел. Проходя мимо Андрея, он выразительно вздохнул: дескать, ну и посадили работничка!
Через несколько минут он ворвался снова, теперь уже с макетом другой полосы.
— Ну что это, я вас спрашиваю? — закричал он, нисколько не жалея бедного Чекашкина, и бросил ему на стол и макет и гранку. — Вы о чем-нибудь хоть думаете? На пятьдесят строк загоняете полтораста!
— Так сократи, сократи, — лепетал Чекашкин. — Ты же видишь, — и он беспомощно развел руками.
— Там сократи, тут дотяни! А верстать когда? Мне метранпаж горло рвет.
— Так а я что, проклятый? — не выдержал Чекашкин, и Андрею показалось, что старик сейчас заплачет. — Что у меня — десять рук?
— А у меня? — бушевал Порфирьич. — Это что? Это вы сокращали информашку? Смотрите, до какой ерунды дошло. Тут охотник убил медведя, а после вашего сокращения получилось, что медведь охотника. Над нами же смеяться будут!
И Чекашкин сорвался. Он вдруг затрясся, застучал по столу и тонким петушиным голосом закричал на всю редакцию:
— Молча-ать! Медведь… К черту! Сколько можно!
Порфирьич перевел дух и утомленно вытер лоб.
— Ладно, — сказал он. — Дайте-ка мне папки. Я сам все подберу.
— Вот полюбуйтесь, молодой человек! — не мог угомониться Чекашкин, обращаясь к Андрею. — Заварили кашу. Все в критики лезете, все вам не нравится! Драли вас мало, вот что!
Андрей боком-боком выбрался из секретариата.
У себя в отделе он решительно сел за стол и выбрал из стопки бумаги самый чистый, самый добротный лист. Перед глазами все еще стояли гневно трясущиеся щечки Чекашкина.
Заявление получилось очень коротенькое — в одну строчку. Андрей бросил ручку и поднялся. Пискуна в редакции не было: с самого утра торчал в горкоме. Андрей хотел оставить заявление секретарше, но что-то удержало его: на миг представилось, как он выходит из редакции, один, никому не нужный, не привязанный ни к какому месту. «Потом, потом, — решил он. — Не все ли равно, когда отдать? Важно, что заявление написано и назад пути нет. О, назад лучше не оглядываться!»
Вечером, пошатываясь, Андрей еле добрался домой. Его ждал Виктор. Накинулся:
— Где тебя носило, идиота? Это же надо подумать! Где ты был? Господи, а видок-то, видок!
— К черту! — с ожесточением проворчал Андрей, заваливаясь на постель.
Виктор с сожалением покачал головой.
Андрей рассердился:
— Ты чего приперся? Жалеть? Сочувствовать? Рыдать и рвать волосы за компанию?
Слушая друга, Виктор подошел к кровати, опустился на краешек.
— Андрюшка, что с тобой? Крылышки подмокли, да? Пропади теперь все пропадом?
