— Ну ладно, — Трубецкой окинул меня ласковым взглядом сытого людоеда. — Все эмоции побоку. Радость встречи забыта. Времени мало. Через три часа у меня самолет. Вы с Полиной вылетаете вечером… Теперь, Мишель, расскажи все подробно. От точки до точки. Ничего не упускай. Напиши новый роман для нас двоих.
Мой рассказ занял минут двадцать. Я действительно старался ничего не упустить. Вплоть до того, что описал кабинет, в котором принимал Сидор Аверьянович. Трубецкой задал несколько вопросов, которые показались мне несущественными. Полина молчала, мелкими глоточками прихлебывала вино, подбадривала меня тем, что изредка незаметно гладила по коленке.
— Значит, до Сырого не довели?
— Кто такой Сырой?
— Есть там один… Лучше не спрашивай. Это кличка. Но не лагерная, нет. В зоне он не успел побывать. Любит прохладную сырую кровцу, это да… Давненько мы с ним не встречались, да видно, придется. Последний разочек.
Меня интересовало другое. Что будет с Катей? Я прекрасно понимал, что в сущности больше не нужен ни Циклопу, ни Трубецкому. Полине не нужен тем паче. Козырная шестерка из вчерашнего покера. В том, что эти двое продолжали со мной нянчиться и даже делали вид, будто я равноправный партнер в каких-то махинациях, была загадка, непосильная для моего ума.
— Эдуард, спаси дочь. А меня, если хочешь, убей.
Безнадежность, прозвучавшая в моей просьбе, удивила меня самого. Трубецкой посмотрел долгим взглядом, в котором было больше удивления, чем сочувствия.
— Мишель, дорогой, — произнес с предельно искренней интонацией. — Вся беда твоя в том, что не считаешь нас за людей. Верно?
— Ну зачем уж так…
Полина поцеловала меня в щеку.
— Не спорь, милый. Ты же знаешь, он прав. Но ты ошибаешься. Эдуард спасет твою дочь и мою заодно. Через несколько дней мы все будем в полной безопасности.
— Зачем ему это? — в каком-то мистическом напряжении я опустил глаза. — То есть какой смысл тебе, Эдик… Ну, иными словами…
— Подумай, — прежним веселым голосом отозвался Трубецкой. — Мы же с тобой оба декабристы.
Не дождавшись ответа, вернулся к делу.
— Поля, главное — аэропорт. Туда их набьется, как воронья на падаль. Прошу прощения, сравнение хромает… Поля, уходите строго по схеме. Никаких изменений.
— Эдичка готовит иллюминацию, — доверительно поделилась Полина. Они оба были веселы, беспечны и удивительно подходили друг другу. Как кий и луза. По некоторым признакам я догадывался, что между ними существовала телепатическая связь. Им виднее, были ли они людьми. Вчера в номере, в пароксизме запоздалого сострадания, я попытался разыскать на плече Полины след недавней пулевой раны. Ничего не обнаружил, кроме небольшой, как третья грудка, выпуклости с голубоватой точкой посредине. Не исключаю, что влюбился в инопланетянку. С той планеты, где регенерация тканей, как и возгорание чувств, происходят с иными скоростями.
— Мишель, проснись!
Боже мой, я сидел с закрытыми глазами, сжимая в руке пустой бокал. Удобно опираясь на Полину.
— Потерпи, в самолете поспишь… Дай телефон Федоренко.
Действительно, в гостинице Федоренко вручил мне телефон, по которому в случае необходимости его можно разыскать в любое время. Но куда я его сунул?
— Наверное, он у тебя в портмоне, — подсказала Полина. Точно. Визитка Федоренко, и на ней девять стремительных цифр. Чтобы связаться с абонентом, Трубецкому понадобилась минута. Разговор тоже был недолгий. Трубецкой назвался и сказал:
— Писателя не ищи, Иван. Мы его пока подержим у себя.
Потом с унылым видом слушал, что говорит Федоренко. Похоже, тот говорил что-то такое, что было Трубецкому не по душе.
— Это напрасно, Иван, — заметил он без особого осуждения. — Это ты зарываешься.
Потом опять слушал. Потом сказал:
— Ты всегда был самодовольным кретином, Ванечка. Но вот совет ради старого знакомства. Спрячься, отсидись в кустах.
Что ответил Федоренко, никто не узнал: Трубецкой сразу повесил трубку. Поглядел на нас с Полиной удрученно:
— Если бы вы знали, дети мои, как иногда скучно жить.
Но выпил бокал вина и приободрился.
— Что ж, я готов. Откланиваюсь. Ведите себя прилично. До встречи в Москве.
В этот момент черт меня дернул козырнуть совковым интеллектом:
— Послушай, Эдуард. И ты, Полечка. Я вот все думаю, ситуация все-таки сложная. Может быть, следует обратиться за помощью в прокуратуру? У меня есть кое-какие старые каналы…
Трубецкой передернулся, как от щекотки. Наконец-то я его достал.
— Мишель, лучше бы ты этого не говорил, — глаза брызнули смехом, как кипятком. — Поля, дай Мишелю водки. Ему надо.
Уходил, согнувшись, словно неся на худых плечах тяжкий груз ответственности за все неразумное, дряблое человечество.
