В тишине резко запищал ускоренный сигнал. Мы оба уставились на пульсометр у меня на пальце. Я срываю его и бросаю ему. Теперь уже мне по-настоящему стыдно.
Он сжимает губы, пряча улыбку, ловит прибор и прячет в карман.
Надо срочно сменить тему. Сказать что угодно, лишь бы увести разговор.
— Так какие яблоки твои любимые? Хайдес твердит, что красные лучшие. А ты?
Аполлон откидывается на спинку дивана. Всё ещё избегает моего взгляда. Думает серьёзно, я это вижу. И снова поражаюсь — насколько же яблоки важны для этой семьи.
— Жёлтые, однозначно, — бормочет. — Они самые сладкие.
— Объясни, почему вы так помешаны на этих фруктах?
Он смотрит прямо на меня. Всего несколько секунд, но их хватает, чтобы у меня внутри всё перевернулось. Он открывает рот, готов что-то сказать — и в этот момент что-то врезается мне в грудь и накрывает пол-лица.
Происходит всё так быстро, что я даже не успеваю испугаться. Хайдес стоит в нескольких метрах от меня, рука всё ещё вытянута вперёд. Я смотрю, что он только что швырнул в меня. Обычная чёрная толстовка на молнии.
Бесполезно сопротивляться и говорить, что она мне не нужна. Я надеваю её и застёгиваю до конца, радуясь теплу.
— Спасибо.
— Завтра верни. До обеда. Лестница западного крыла, — отвечает он плоским тоном.
— Да, конечно, я… — но Хайдес уже отвернулся и пошёл прочь. Опять.
Это было… по-своему заботливо. Но при этом — совсем нет. Разве можно быть и добрым, и недобрым одновременно?
Я вздыхаю. Краем глаза замечаю, что Аполлон смотрит на меня. Встретив мой взгляд, он резко отворачивается.
— Пожалуй, мне лучше вернуться в свою комнату. Брат, наверное, волнуется.
Аполлон медленно проводит пальцем по нижней губе, тёмно-вишнёвой, словно вино.
— Я думал, ты хочешь узнать, почему мы так любим яблоки.
Я мгновенно снова усаживаюсь. Это его развлекает — он тихо смеётся.
— Я слушаю.
Он наклоняется вперёд, сложив ладони. Его рубашка всё ещё распахнута, и я без тени смущения позволяю себе рассматривать его подтянутое, покрытое татуировками тело.
— Помнишь миф о свадьбе Фетиды и Пелея? Когда богиня раздора, чтобы отомстить за то, что её не пригласили, бросила золотое яблоко Афине, Афродите и Гере?
Я киваю.
— Оно было «для самой прекрасной», и они начали спорить. Решить, кому оно достанется, должен был какой-то крестьянин. И победила Афродита, верно? С тех пор его стали звать «яблоком раздора».
Аполлон колеблется. Кажется, ему смешно.
— Этот крестьянин был Парис.
— Я должна помнить, кто это?
— Нет, забудь.
— Ну и? Причём тут вы?
— У нас в семье случилось нечто похожее, много лет назад. — Он замолкает, больше ничего не добавляя.
Я не понимаю, что он имеет в виду. Впрочем, глупо ожидать, что он станет раскрывать семейные тайны.
— Кто-то бросил яблоко на свадьбе твоих родителей?
Он качает головой. И в этот момент дверь распахивается, являя Гермеса. Я даже не заметила, что он уходил, но вот он снова здесь — в одних трусах, свисающих у него на голове, и с голым торсом. В руке у него телефон, из динамика которого льётся знакомая мелодия.
Он, похоже, пьян: глаза закрыты, но он двигается в такт музыке. Должна признать — чувство ритма у него есть, и, держу пари, трезвым он танцует великолепно.
—
Какая бы атмосфера ни возникла здесь до этого — теперь она разрушена.
Аполлон поднимается с дивана, и я понимаю: это знак, что мне пора уходить. Хотя, если честно, оставаться мне тоже не хотелось. Наверное.
Он провожает меня до двери, и я невольно думаю: какое же место занимает Аполлон среди своих братьев и сестёр? Или он тоже просто играет роль?
Коридор пуст и залит светом. Аполлон остаётся на пороге, опершись ладонью о стену.
— Ты в порядке? — спрашивает он, как раз когда я собираюсь уйти.
Я смотрю на него вопросительно.
— А почему я должна быть не в порядке?
Его удивление искреннее, он даже не пытается скрыть.
— Тебя не потрясла «Голая правда»?
Я пожимаю плечами.
— Я была готова идти до конца. Я не отступаю, когда речь о игре. И я бы выиграла, если бы твоя сестра не изменила правила.
Он подаётся вперёд. Его глаза впиваются в мои и не отрываются, и я вижу, чего ему стоит сохранять этот зрительный контакт.
— Она изменила правила, потому что поняла: ты вот-вот нас победишь. Все поняли, Хейвен, — хрипло шепчет он.
Если бы пульсометр всё ещё был у меня на пальце, он бы точно зашкаливал.
— Ты её разозлил, когда прервал игру?
Он усмехается, без тени веселья.
— Разозлил? Ты не представляешь, на что способна Афина.
— Мне жаль.
— Не нужно. Я болел за тебя.
Я чувствую, как заливаюсь румянцем, и молюсь, чтобы он этого не заметил. Отступаю на шаг.
— Стоит ли ждать, что она пришлёт мне шахматную фигуру?
— Не думаю, что она когда-нибудь пригласит тебя играть. Она поняла, что ты сильнее.
