— Согласна. Но при условии, что играешь и ты.
Такого он явно не ожидал. Его тело напрягается, он склоняет голову вперёд и молчит. Потом вижу, как мышцы расслабляются.
— Ладно.
Хайдес делает глоток воды из бутылки на полу. Всё это время не отводит от меня взгляда. Допивает, ловко запрыгивает на сцену и подходит ближе.
Между нами остаётся два метра.
— Начнём с простого. Как тебя зовут?
— Хейвен. А тебя?
— Хайдес.
— Ложь, — заявляю. У меня это подозрение с того самого момента, как Ньют и остальные «представили» их мне: наверняка их настоящие имена другие. Или греческое имя — это лишь второе. — Бьюсь об заклад, у тебя есть второе, более обычное. Может, ты Антонио Хайдес Лайвли.
Его губы дрогнули, почти выдав улыбку, но он сдержался.
— Ты права. У нас у всех есть второе имя, не связанное с греческими богами.
— И какое твоё?
Он качает головой.
— Это не твоё дело. — Я открываю рот, но он меня опережает: — Нет, не Антонио, если ты об этом, — бросает с усмешкой.
Поднимает палец, не давая мне продолжить.
— Самое худшее, что ты когда-либо делала. Быстро.
— Я переспала с парнем, у которого была девушка, — выпаливаю под давлением.
Хайдес усмехается — жёстко, насмешливо.
— Правда. Ты выглядишь как та, что не держит себя в руках.
— Ложь, — поправляю, торжествующе. — Я прекрасно контролирую свою вагину, и уж точно она не «подскальзывается» на занятых парнях.
Если я его удивила, он не подал виду. Его кадык заметно дёрнулся, и он кивнул, сдаваясь.
— Ладно.
— Теперь твоя очередь. Самое худшее, что сделал ты? — Я не собираюсь ломать голову над вопросами, если можно обернуть против него его же любопытство.
Он смотрит в пустоту, усмехается, будто вспоминая что-то забавное.
— Я переспал с девушкой, у которой был парень.
— Ложь.
Две серые радужки пригвоздили меня на месте.
— Правда.
Я хотела дать ему шанс. Хотела поверить, что он не окажется таким предсказуемым. Ошиблась. Не удивлюсь, если в его списке есть и замужние мамочки.
— Расскажи, что ты делала в детстве такого, что другим казалось странным.
Его голос прорывает мои размышления о предполагаемом послужном списке Хайдеса. Я переключаюсь. В голове пусто: в детстве я была «нормальной», ничего особенного. Значит, пора импровизировать.
— В пять лет у меня была одержимость бабочками. Я их почти не видела и была уверена, что они так редко показываются людям, потому что умеют забирать на себя их желания. Иногда подлетали, давали тебе шанс загадать что-то и уносили с собой. Поэтому всякий раз, когда я видела бабочку, закрывала глаза и думала о чём-то, чего хотела сильнее всего.
Он не ждёт и двух секунд, прежде чем ответить:
— Ложь. Но история красивая, кстати.
Я раскрываю рот:
— С чего ты взял?
— Есть общее мнение: врун отводит глаза, вертит ими туда-сюда. Это правда, но хороший врун смотрит прямо и держит лицо каменным. Именно это ты сейчас и сделала, — поясняет. — Что наводит меня на мысль, что ты привыкла врать, Хейвен. Так?
Я отступаю на шаг. Он прав. Но я не позволю ему повернуть разговор против меня. Его очередь.
— А теперь расскажи, что ты делал в детстве.
Он проводит языком по нижней губе. Глаза устремлены на меня, но лицо спокойное.
— Мне нравились насекомые, когда я был ребёнком. Впрочем, и сейчас. Меня бесило, как с ними обращаются люди: собакам и кошкам — забота и нежность, а паука или комара убить не жалко. У меня в саду был свой уголок — кладбище. Я хоронил там всех мёртвых насекомых, которых находил, делал им маленькие могилки, место, где они могли бы спокойно лежать навсегда. Гермес смеялся и звал меня «господином мёртвых насекомых».
— Правда, — шепчу. На самом деле не уверена, но очень хочется, чтобы это оказалось правдой. Это красиво; странно, но говорит о сердце. Чего не скажешь, глядя, как Хайдес ведёт себя в Йеле.
Он кивает, подтверждая мою догадку. Подходит ближе, нависает надо мной. Я внезапно чувствую себя маленькой и беззащитной.
— Чего ты хочешь больше всего на свете? То, чего не сказала бы никому. Даже себе боишься признаться.
Я не думаю.
— Власти, — вырывается шёпотом. — Мне не нужна «успешная карьера», мне нужна самая блестящая из всех. Хочу, чтобы меня боялись, чтобы ко мне относились с тем же уважением, что и к вам, Лайвли. Хочу быть лучшей, той, на которую указывают как на пример, но которую невозможно повторить.
Он улыбается:
— Правда.
Я отвечаю улыбкой:
— Ложь.
На его лице мелькает тень удивления. Шрам кривится вместе с ртом.
— Невозможно.
— Мне не нужна власть. И не нужно быть лучшей. Я хочу нормальной жизни, такой, где рождение второго ребёнка не становится катастрофой. — Я вдыхаю и решаюсь. — Мы с отцом и братом жили на тысячу триста долларов в месяц. Это означало самое необходимое, а порой и меньше. У нас была по одной паре обуви. И бывало, что она ломалась до зарплаты. В один месяц мы с братом порвали обувь одновременно. У отца не было денег купить две новые пары, даже самые дешёвые. Я взяла клей, кое-как подчинила свои и отдала Ньюту новые. Неделю ходила медленно, почти крадучись, лишь бы они не развалились на глазах у всех.
