— Отчет давать надо всегда. Себе самому хотя бы. — Мишку стал раздражать этот скользкий разговор, но старшего обрывать невежливо, да и не верил он, что этот неизвестно откуда свалившийся на него боярин язык чесал исключительно спьяну и от нечего делать.
— Это правильно, парень! — хохотнул тот. — Думать надобно наперед. Ты вот хоть и воинского звания, а, гляжу, соображаешь — самострелы свои абы кому продавать не хочешь. Молодец! Так цену больше взять можно. Вы ведь с дедом торговлишки не чураетесь?
— А как же? — не стал упираться Мишка. — И торговать приходится.
— А летом не ваши ли ратники под Давид-городком ватагу татей разбили? Слыхал, вроде в торговый поход шли, а воев было немерено и мальчишки со стрелялками. Всех воров там и прихлопнули.
— Может, и наши, — равнодушно пожал плечами Мишка. — Сотня татей не жалует. А ты про это откуда слышал?
— Да на торгу говорили. Купца Игната поминали — погиб вроде. И дети его сгинули неведомо куда.
Мишка молча смотрел на собеседника. Тот явно ждал от него какого-то комментария, но дождался совсем не того, чего хотел.
— Да ладно тебе поминать! Когда дело-то было! — влез в разговор его давешний приятель и потянулся за чашей с медом. — Пей давай! И вообще, ты чего здесь? — Он пьяно взглянул на собеседника и толкнул его. — Ты ко мне не лезь! Не продал мне своего каурого — не друг ты мне более! — И вдруг без размаха саданул кулаком в ухо Волына. Тот охнул, покачнулся, но с лавки не свалился и схватил обидчика за грудки:
— Да я тебя!..
Задира попытался подняться, и оба рухнули под лавку. Гусляры, которые тихо сидели в сторонке, устроив себе небольшой антракт, опять ударили по струнам, молчаливые княжьи слуги, материализовавшиеся из воздуха, подняли и уволокли драчунов куда-то прочь, а Мишка понял, что выпивки с него на сегодня достаточно: судя по всему, интересные разговоры только начинаются.
— А что, из самострела и вправду любой стрелять может? — вдруг спросил сидевший рядом с Мишкой тихий отрок, который отчего-то не принимал участия в общем веселье и среди тех мальчишек, с которыми познакомил Жирята, не крутился, хотя наверняка явился на пир с отцом-дружинником — других за этим столом просто не было. И тут же представился: — Даниил я. Отец мой — десятник Маркел Капуста. А мне вот воином уже не стать… — помолчав, добавил он со вздохом.
— Почему так? Здоровьем слаб? — Мишка постарался, чтобы голос его звучал доброжелательно: уж очень печально смотрел на него парень. — Если здоров, так и не поздно еще.
— Вот, — мальчишка вытащил спрятанную до сих пор под столом правую руку и разжал кулак, — двух пальцев нет, да и остальные изувечены.
— Как это тебя?
— Еще во младенчестве нянька недоглядела. — Даниил пожал плечами. — Да я уж привык. Зато при монастыре учусь. Писать неспособно, но я другой рукой наловчился не хуже. Мне книжная наука очень нравится — узнать можно многое, о чем сам сроду не догадаешься. Наверное, придется в монахи идти — учиться-то только при монастыре получится. Отец Феофан меня хвалит, обещал похлопотать…
— Отец Феофан? — удивился Мишка. — Неужто он там наставничает?
Вот чего-чего, а педагогических наклонностей он у "особиста" не замечал.
— Иногда кого-то из братии заменяет, но не часто. А ты его разве знаешь?
— Да так… — Откровенничать о своих делах с Феофаном Мишка не собирался. — Говорил со мной в прошлый наш приезд, да в этот немного. У нас его знакомый священник на приходе служил — погиб, когда находники на село напали, вот он про отца Михаила меня и расспрашивал.
— Ага, слышал. Говорят, святой человек был. И у кого рука поднялась?! — искренне возмутился Даниил. — Святого отца! Да неужто они язычники? У нас говорили — ляхи, а они-то в Христа веруют…
