— Стрела, когда летит, веру не различает. У отца своего спроси, он, коли воин, знает. — Мишка почувствовал, что начинает злиться, хотя парнишка в общем-то не виноват: не он первый, не он последний на эту удочку попадался. — Если на нашу землю пришли оружно, то значит, тати, и не важно, какой веры! Они, когда к нам шли, о вере не думали, как и мы, когда их били.
— Отец тоже так говорит, но мне кажется, неправильно это. Если все истинно в Господа уверуют, то войны и вовсе не будет…
— Так не за веру они пришли, а грабить. — Мишка пожал плечами, теряя всякий интерес к разговору, да и к самому отроку, но тот почувствовал, что поднятая тема не совсем подходит для беседы с молодым сотником на княжеском пиру, и заговорил о другом:
— А правда сказывают, что у вас в Ратном Академия есть, где учиться можно? Или у вас только купеческому да военному делу обучают?
— Всякому учат. — Мишка собирался под каким-нибудь благовидным предлогом отвязаться от собеседника, но при его последних словах передумал. — И купцу и воину много знать надо, чтобы в своем деле преуспеть по-настоящему. Наставников у нас пока мало, но это дело наживное. А тебе зачем?
— Да вот… Только ты не смейся. — Даниил испытующе поглядел на Мишку и, видимо, пришел к выводу, что потешаться над ним не собираются, потом оглянулся на отца, который с кем-то из товарищей отошел и на сына сейчас не смотрел, и почему-то шепотом признался: — Я учиться очень люблю. Так бы и сидел целыми днями да наставников слушал. Или книги читал — отец Неонил приносил да давал тем, кто лучше других учится. И мне позволял читать — я по-гречески разумею. А книг-то этих много написано. И во всех разное. И еще арифметика мне нравится, и много чего. И про то, как мир устроен — интересно. Оказывается, земля-то и не плоская. В одной книге написано — как пирамида, ну как гора, то есть огромная. А в другой и вовсе, что круглая. И там читаю — верно, и там — вроде правильно сказано. А как узнать — какая на самом деле-то? Очень много еще узнать надо, чтоб самому разобраться. Оттого и в монахи хочу постричься — там и дальше учиться можно. Тем более что все равно мне воином не быть, и работу не всякую могу делать — с такой-то рукой кто меня в подмастерье возьмет? Есть священники белые, женатые, да дьяки еще, но они на приходе служат. А если в Турове не оставят, то куда еще попаду, однорукий? И от мира совсем уходить… страшно. Вот коли можно бы было при вашей Академии…
— А отец отпустит? — усмехнулся Мишка, с любопытством разглядывая потенциального слушателя, а потом и — чем черт не шутит! — преподавателя факультета естествознания. И тут же добавил, видя, как полыхнула в глазах мальчишки сумасшедшая надежда: — Не обещаю! И не сейчас. Сначала выучись здесь, чему возможно, а там посмотрим. Мы теперь сюда часто приезжать станем.
— Отец отпустит! — закивал головой Даниил. — Он в монахи не хочет меня пускать. Коли бы не рука, я бы и не заикался, но раз уж все равно с меня толку никакого…
— Небось отец Феофан поможет отца уговорить?
— Да! Он вчера обещал… Ой! — Даниил испуганно оборвал себя на полуслове. — А ты откуда знаешь? Он тебе про меня говорил?
— Да ты сам вот сейчас и сказал, — усмехнулся Мишка. — Это он тебя надоумил меня спросить?
— Он… — сокрушенно кивнул парень. — Только ты ему не говори, что я проболтался. Он велел на него не оглядываться, самому попроситься. А я и правда хочу! Но сам бы я не додумался. А он как сказал, так я всю ночь не спал — ждал пира, все боялся, что отец передумает и меня дома оставит… А ты правда возьмешь?
