— Ты, старшина, на моей земле и для моей дружины крепость ставишь. Чтобы защищать меня и людей, под моей рукой пребывающих.
— Строим, боярыня, стараемся… Вот воротную башню заканчиваем, Девичью начали, стены, мост вот… Терем боярский, казярмы, кузню…
— Знаю я, как ты стараешься! — неожиданно молодо фыркнула Нинея. — Аж в моей веси слышно!
— Стараюсь, боярыня! По-другому не научен! И не тебе меня моим ремеслом попрекать! А болотники твои поделом биты бывают. Худая работа хуже воровства! — Сучок стал донельзя похож на мелкого, но бойкого и драчливого петуха.
— Да он у тебя, Медвяна, храбр без меры! — добродушно хмыкнула волхва. — Со мной спорить берётся. И не боится ведь!
— Ты не думай, боярыня, что он совсем страху не ведает. Боится — и ещё как. Только иные со страху в кисель обращаются, а твой старшина из тех, что с перепугу на кованую рать с кулаками попрут.
Анна явно хотела что-то сказать, но Нинея жестом остановила её.
— Коли ты у нас такой отважный, тогда ответствуй, как ты, старшина, довёл дело до того, что твои люди с тобой работать отказываются?
— Не возводи напраслину, боярыня! — Сучок вздёрнул бороду, всем своим видом являя картину "не сломаешь". — Не скажут такого мои артельные!
— Не скажут, — непонятно с чего согласилась Нинея. — Мастера твои много чего тебе прощают — за ту красоту, которую ты творить умеешь. Не часто земля таких людей родит.
— Благодарствую на добром слове! Но не сочти за обиду, светлая боярыня, а красота-то тут каким боком? — Ох, и непросто далось Сучку вежество.
— Как по-твоему, совместимы ли красота и грязь? — огорошила волхва старшину.
— Ох и задачки ты задаёшь, Гредислава Всеславовна, — на голубом глазу выпалил мастер и полез чесать в затылке, но опомнился, опустил руку и после длительной паузы произнёс: — Нет, наверное…
— Случается такое, старшина, хоть и редко. Рассказывают, был когда-то, то ли в Риме, то ли ещё где, боярин, который требовал от холопов, чтобы они прекрасные цветы в выгребную яму по одному бросали, а сам сидел рядом и любовался, как красота в помоях постепенно тонет…
Сучок открыл рот, собираясь сказать что-то явно неблагонравное, но передумал, закрыл и, уже не стесняясь общества двух боярынь, принялся остервенело скрести там, где роскошная плешь граничила с остатками русой шевелюры.
— Но ведь ты-то не из таких — так зачем же ты сам себе душу руганью поганишь? — волхва сделала вид, что не заметила поползновений Сучка высказаться. — Ты же мастер, старшина артели. Значит, умеешь людьми управлять. Я тебе сотню человек прислала, умелых, работящих, специально подбирала не склочных. Я их
— Так как же иначе? От Одинца и Девы стройка без срамного слова не идёт! И по загривку тупому или непонятливому не грех! От пращуров заведено!
— А храмы, которые вы ставите по обету? Ведь ни единого бранного слова за это время не говорите! Зарок в том даёте! — Волхва пристально взглянула в глаза Сучку.
— Так то храмы… — начал было плотник, но стушевался на полуслове и вновь принялся терзать свою лысину.
— А крепость — что, не храм?! Она жизнь хранит! Людей защищает! Тут жизни славище! Что же ты, мастер, поносным словом защиту её ослабляешь, красоту навьям отдаешь? И брань красива бывает, когда к месту да по делу, а самое главное, в нужную сторону ведёт. А вот если ты руганью просто душу отводишь, грязь из неё наружу выплёскиваешь, то сам же своё дело помоями и мажешь! И в душе грязи только больше становится, да не у тебя одного. Вот и выходит, что не красоту ты созидаешь, а Чернобогу требы кладёшь!
На плотницкого старшину было жалко смотреть. Вечно задиристый, ругательный, шумный Сучок увял. Плечи поникли, голова опустилась, казалось, его без того невеликий рост стал ещё меньше. Даже рука, до того яростно чесавшая затылок, безвольно повисла вдоль тела.
