По некотором размышлении, плотницкий старшина всё-таки остался доволен разговором с волхвой: как та ни старалась, но сломать его не смогла. Голову над её словами, конечно, сушить не один день придётся — не сразу и поймёшь, чего она добивалась, но главным критерием успеха для задиристого Сучка всегда было одно: нагнул его противник, или он смог если не победить в споре, то хотя бы остаться при своём. И не важно, прав был старшина или нет, главное — не сдаться!
Так что, не проехав и полпути до Ратного, он почти успокоился — ведьма его не одолела. Но что-то в глубине души не давало расслабиться в предвкушении встречи с зазнобой.
При этой мысли зад у мастера и в самом деле начал зудеть, но как Сучок ни чесался, ни до чего стоящего не додумался.
— Кондраш, ты чего смурной-то такой? — приветливо хрюкнул из-за забора Бурей. — Остаешься ночевать сегодня? Тогда заходь, у меня тут заначка — с похода привез. Ты такой и не пробовал!
— Да останусь, Серафим… — Сучок посмотрел на солнце и тяжко вздохнул. — Задержался я сегодня, никак не успеваю по свету вернуться. Только с выпивкой, извини, никак. Хотя душа просит, итить ее долотом! — признался он. — Ох, как просит!
— Так чего ей, душе, отказывать? — радостно осклабился Бурей. — Душа, она мудрее нас — сама знает, чего ей потребно. Тем более, что яблоневка знатная…
— Э-э-э, и не говори! — Сучок зло сплюнул и досадливо махнул рукой. — Но ведь если начну, так и к утру не просохну. А мне край надо завтра с ранья[56] самого на месте быть и в разуме — дел немеряно. Не время пить сейчас. И так уже…
— Чего "и так"? — Бурей повозился у себя за забором и подтянулся повыше. — Беда, что ль, какая случилась? Помочь чем?
— А хрен его знает, беда или не беда! У вас тут и не разберешь! Как попал сюда, так все не по-людски, один Корней, как человек. В морду даст — и порядок, а все остальные… Мозги так вывернут, что лучше б в морду…
— Мишка, что ль? — Бурей оскалился. — Он может, хоть и сопляк…
— Не, Лис, конечно, тоже… Но тут еще волхва эта… Ведьма старая!
— Нинея? — Бурей нахмурился, хотя с его рожей это казалось уже невозможным. — Как тебя к ней занесло-то? Ты того… осторожнее с ней…
— Да я что, дурной, самому лезть? — возмутился Сучок. — Да ни в жисть бы… В крепость она сегодня приперлась! И меня позвать велела…
— Что?! — обозный старшина чуть не свалился с забора. — Волхва пришла, чтобы с тобой говорить?
— Не со мной — с Анькой-боярыней вроде. А меня так… мимоходом.
Обозный старшина насупился, посопел, оглядел зачем-то окрестности и повелительно рыкнул:
— Не тут! А ну, давай ко мне! Расскажешь…
— Да говорю ж, не могу я пить нынче!
— А я тебе и не наливаю! Иди сюда, сказал. А то тут уши из-за каждого тына торчат… — не тратя больше слов на убеждения, Бурей соскочил с забора и, не оглядываясь, пошел к дому.
Обозный старшина слушал рассказ Сучка о разговоре с волхвой, уставившись куда-то в угол, и мрачнел. Сучку даже начало казаться, что над его приятелем в полутемной горнице сгущается темный туман, словно морок находит. Хотел было головой потрясти, чтоб прогнать наваждение, да почему-то не решился — никогда раньше он таким Серафима не видел. Страхолюдный горбун давно не пугал Кондратия, первое впечатление забылось, Бурей для него до сих пор был беззаботным, веселым, а то и душевным собутыльником и собеседником, а сейчас… Страшный, чужой, как подменили.
Рука Бурея, словно не по воле хозяина, потянулась было к стоявшей на столе кружке, но тут же отдернулась. Снова потянулась. Серафим недоуменно уставился на свою лапишу, неожиданно для себя обнаружив ее поползновения. Задумался, но все-таки потянул кружку к себе, налил из кувшина — до Сучка докатился и шибанул в нос резкий незнакомый аромат пойла, да так, что, не пригубив, хоть закусывай. Бурей крякнул и залпом опрокинул в себя содержимое кружки, и не потянувшись к закуске, но словно воду выпил — похоже, даже протрезвел. Напрягся, мышцы под кожей задвигались, Сучку показалось, что горб сам по себе зашевелился. От этих превращений артельному старшине неожиданно стало не по себе.
— Ханька! Подь сюды!
В дверях возникла холопка. Степенная средних лет баба — одна из немногих, если не единственная, кого хозяин звал по имени, да и выглядела она не сильно зашуганной, в отличие от остальных.
— Чего велишь, Серафим Ипатьевич?
— Мухой к Алёне. Скажи, сосед зовет — дело срочное. Её Кондратия касаемо… — И когда холопка шустро, хотя и несуетливо, отправилась выполнять распоряжение, мрачно глянул на Сучка. — Погодь… При Алёне своей повторишь и тогда доскажешь.
