Эх, мечты детские… Что в веке двенадцатом, что в двадцать первом. Хотя так, наверное, и надо — видеть только внешнюю, привлекательную сторону профессии. Вырасту — буду строителем! Ого-го какие дома строить стану! Стану лётчиком — летать в небе и форма красивая! Стану космонавтом…
Не всем суждено пронести свою мечту через жизнь, и не каждая мечта выдержит столкновение с реальностью. Стать, как отец — не просто, ой, не просто. Для начала надо "Вознестись главою непокорной хотя бы выше нужника, хотя б на метр над уборной, на средний уровень пока". Овладеть ремеслом, набить множество шишек и стать — нет, пока не равным отцу или наставнику, это уж у кого как, — а просто добиться, чтобы коллеги начали твоё мнение просто слышать. Это первый этап.
Потом будут и второй, и третий, и сто двадцать пятый… И пока ты растёшь, становишься специалистом, а потом и мастером, только мечта и благородное упрямство не дадут тебе утонуть в море рутины, опустить руки, перестать учиться. И тогда, спустя немало лет доведётся тебе услышать за спиной: "Смотри, он не хуже своего батьки, нет, не хуже!"
Досталось похлебать этой каши большой ложкой и Сучку. Не то что топором владеть пришлось учиться — от заезжего грека язык греческий перенимать! И ремесло своё не столько талантом постигать, сколько чугунной задницей. А иначе никак — если хочешь удержаться на месте, приходится быстро бежать. И таланта в успехе только пять процентов, а остальные девяносто пять — упорство и усидчивость. И пять процентов без этих девяносто пяти — ничто.
Так что всего вдоволь досталось: пальцев отдавленных, мышц сорванных, усталости смертной, ругани и с заказчиками, и с артельными, и с помощниками. И всё на нём — старшина. Вот так-то терема дивные строить — грязный, злой, невыспавшийся, отгавкивайся от всех, да умей зажитое для себя и своих людей из глотки вырвать, не то всяк норовит получить с тебя побольше, а заплатить поменьше. Или вообще не заплатить. Так уж повелось от сотворения мира. Автор из двадцать первого века может подтвердить.
И всё равно мечта поддерживает, не даёт оскотиниться, заставляет шевелиться, идти, преодолевать. Вот и мечтал зодчий Кондратий Сучок о невиданном тереме…
— Чего звал?! — каркнул над ухом скрипучий голос.
Сучок с усилием вырвал себя из мечты, поднялся с бревна и, будто в первый раз увидел, уставился на обладателя каркающего голоса — высокого, жилистого и загорелого до черноты лесовика. Самым запоминающимся во внешности пришельца были заметная сутулость и нос. Нет, не так — Нос! Этот орган торчал вперёд из обрамления пегих редких волос и такой же пегой клочковатой бороды, подобно клюву. Одним словом, голова Нинеиных работников походил на грача настолько, что хотелось спросить, в каком родстве он состоит с этой птицей.
— Здрав будь, Гаркун! — старшина неловко поклонился.
— И тебе не хворать. — Лесовик ещё больше ссутулился и вытянул свой клюв вперёд на целую пядь, так, что Сучок смог в подробностях рассмотреть память о предыдущей беседе — уже желтеющий синяк, что украшал заплывший правый глаз собеседника. — Чего надо?
— Не держи на меня зла, Гаркун, винюсь, что словом тебя поносным облаял и в рыло заехал! — Сучок поклонился куда более изящно. — Не со зла, за дело болею!
— Крха! — удивленно прокашлялся "грач". — Зла, говоришь, не держать?
