Плотницкий старшина тряхнул головой, избавляясь от морока, и огляделся.
— Эй, поди сюда!
Парень из лесовиков подвернулся весьма кстати.
— Чего тебе, дядька Сучок? — Молодой — борода едва-едва начала кучерявиться пухом на гладких, почти что девичьих щеках — лесовик опасливо покосился на мастера, оставаясь на безопасном расстоянии.
Старшине до боли захотелось вскочить, поймать наглого сопляка, дать ему несколько оплеух и в подходящих для того выражениях объяснить "чего", но вспомнил слова волхвы и сдержался.
— Слышь, малый, беги, найди мастера Шкрябку, пусть ко мне сюда идёт, а потом скажи вашему старшому, мол, старшина плотницкий подойти просит. Разговор к нему есть. Понял, парень?
Юный лесовик застыл с открытым ртом. Вежливый Сучок явно не укладывался у него в голове.
— Да ты рот закрой, малый, ворона залетит! Непонятно чего? Так валяй, спрашивай, отвечу, — старшина постарался говорить как можно ласковее.
— Всё понял, дядька Сучок! Я мигом! — Очнувшийся парень умчался куда-то в глубь крепости.
Мастер присел на бревно и вытер пот.
Первым появился Нил. Ещё издали он увидел, что со старшиной творится неладное, и к бревну, служившему Кондратию Епифановичу троном, приблизился лёгкой рысью.
— Сучок, что с тобой? На покойника похож! Зашибся? Лекарку кликнуть? — в голосе мастера слышалась тревога.
— Не надо! Лучше бы ты, Шкрябка, хмельного добыл да пожрать. С болотниками мириться придётся. Да и вообще надо! Сбегай к Плаве, а? — старшина сопроводил свою просьбу непроизвольным глотательным движением.
— Случилось чего?
— Случилось, Шкрябка, ох, случилось! Не трави душу, без тебя муторно! Лучше браги достань да к нам тащи. Там и обскажу всё.
— Да как я к Плаве-то подойду? Третьего дня только…
— Шкрябка! Кончай мне зубы заговаривать! Хоть роди, но брагу достань! Отработаешь потом, Плаве-то, — в конце фразы Сучок блудливо ухмыльнулся.
— Фу, оттаял хоть! Глазом зыркает! Ладно, добуду я тебе всё, но ко мне с Плавой не лезь! И языком своим не шкрябай! — со стороны было неясно, всерьёз или нет рассердился Нил.
— Шкрябка! — Прежний плотницкий старшина потихоньку возвращался.
— Всё, бегу. Но смотри у меня! — Шкрябка показал Сучку кулак и широким шагом двинулся в сторону кухни.
Старшина снова остался один. Впрочем, это даже радовало. В кои-то веки появились потребность и возможность спокойно поразмыслить, помечтать о чём-то хорошем, например, о невиданном каменном тереме, одетом в каменное же кружево искусной резьбы, столь соразмерном, что казаться он будет не творением рук человеческих, а навеки вознесённым к небесам столпом застывшего в камне морозного узора. Будто в детство вернулся…
Когда-то, сопливым ещё мальцом, глядя на то, как весело летит щепа из-под отцовского топора, как растёт светлый, ещё не посеревший от времени сруб, как возносятся под самое небо стропила и конёк, как облегают новую избу, а то и терем покрытые дивной резьбой петухи и наличники, мечтал Кондраша о том, что вот вырастет он, станет наилучшим во всём свете мастером. И артель себе наберёт таких же. И уж тогда он простые избы рубить не будет — только узорчатые терема, да такие, чтобы у князей да бояр шапки от изумления наземь валились, а простой люд дивился на красоту и после вслед шептал: "Вон идёт сам мастер Кондратий, искусник великий!"
Ему тогда казалось, что время это рядом — рукой подать. Всего-то и надо, что научиться владеть топором не хуже отца, а там и превзойти его. Только потом стало ясно, что научиться легко махать топором совсем не так просто, как кажется, а чтобы мастером и артельным старшиной стать, столько знать и уметь требуется, что и перечислять замучаешься…
