Если посмотреть на обсуждаемую проблему с этой точки зрения, то можно сказать; что чем прочнее усвоены обществом ценности второго порядка; чем более склонны его члены быть честными; выполнять обещания; не посягать на чужое; чем сильнее внутренние ограничители; которые препятствуют им нарушать эти моральные нормы; то есть чем глубже укоренены в нем установки; которые Макклоски называет «буржуазными добродетелями»; тем шире пространство для утверждения либеральных идей и ценностей. И наоборот: чем аморалистичнее в этом смысле общество; чем более нормальным; незазорным; привычным или даже похвальным считаются пренебрежение «буржуазными добродетелями» и их нарушение; тем труднее будут прививаться в нем либеральные принципы.
Таким образом; если подытожить; то можно сказать; что не-агрессия (то есть отказ от использования насилия); психологическая независимость; идеалистические установки; уважение к высоким целям и ценностям; соблюдение «буржуазных» моральных норм – вот все то, что создаёт потенциально благоприятную среду для осуществления либеральных преобразований. И если мы посмотрим под этим углом зрения на современное российское общество; то перед нами предстанет практически полный негатив того описания; которое я представил. Это очень милитаризованное; очень агрессивное; очень склонное к насилию общество; это общество; где широко распространена готовность как подчинять; так и подчиняться; склонность навязывать другим свои представления о том; что такое хорошо и что такое плохо; общество; где в значительной мере дискредитированы любые идеалы и где моральные нормы среднего ряда; о которых я говорил; с легкость нарушаются и преступаются.
Из моих комментариев может возникнуть впечатление; что классические либералы были прекраснодушными мечтателями и идеализировали природу человека. Ничто не может быть дальше от правды; чем подобное предположение. В вопросе о природе человека; в понимании его ограниченности и несовершенств они были предельными реалистами. Так, по словам Хайека, в либерализме человек предстает не как «высокорациональное и непогрешимое; а как достаточно иррациональное и подверженное заблуждениям существо; ошибки которого корректируются в ходе общественного процесса». С точки зрения классических либералов «человек ленив и склонен к праздности, недальновиден и расточителен и только силой обстоятельств его можно заставить вести себя экономно и осмотрительно, дабы приспособить его средства к его же целям» [Хайек, 2001]. Рациональным и кооперативным человек не рождается, а становится благодаря определенным социальным институтам. И собственно в либерализме находит выражение квинтэссенция этих институтов.
Если возможно, я хотел бы сделать ещё пару замечаний. На мой взгляд, два самых спорных момента в сообщении Автономова содержались в самом конце, на последнем слайде его презентации под названием «Гипотеза», где он переходит к обсуждению связи либерализма с реформами в постсоциалистических странах. Во-первых, такой прыжок от классических либералов прошлого к реформам в переходных экономиках может создать ложное впечатление, что эти реформы проводились людьми, которые были поклонниками, сторонниками, продолжателями идей классического либерализма.
Это безусловно не так в девяносто девяти процентов случаев, поскольку интеллектуальное «окормление» реформаторов в этих странах, конечно же, осуществлял мейнстрим экономической науки, а он, мягко говоря, относится к классическому либерализму без особой симпатии. Куда ближе ему «новый», или «социальный», либерализм. Сегодня классический либерализм находится на периферии интеллектуального пространства западных стран; внутри экономической профессии он также пребывает на периферии. Конечно, его неявное, скрытое влияние достаточно существенно, но все равно это не мейнстрим. И в этом смысле Хайек или Мизес не несут интеллектуальной ответственности за то, как проводились реформы в постсоциалистических странах и что в результате из них получилось.
Во-вторых, мне хотелось бы сказать несколько слов о финальной «гипотезе» Автономова. В ней предполагается, что реформаторские элиты в переходных странах были настроены патерналистски, то есть думали не только о себе, но прежде всего о благе общества. В то же время население (рядовые граждане) не ценило свободу и думало только о своём собственном материальном благополучии. Из-за того, что патерналистски настроенные реформаторы не могли опереться на ценность свободы, чуждую основной массе населения, они вынуждены были действовать по отношению к ней обманом и подкупом (я немного утрирую). И эта картинка, это описание предлагается Автономовым в качестве объяснения или, по крайней мере, в качестве одного из факторов, объясняющих, почему реформы в постсоциалистических странах оказались, мягко говоря, полууспешны.
