Замечу, что наделение различными смыслами данного методологического принципа и (наверное, прав Ходжсон) отсутствие достаточно строгих дефиниций породили широкое семейство «методологических измов», в которых используются всевозможные интерпретации и трактовки указанного понятия. Это, к примеру, «институциональный индивидуализм» [Agassi, 1960; Toboso, 2001], «прагматический методологический индивидуализм» [Coleman, 1991], «методологический структурализм» [Hodgson, 2007], «методологический институционализм» [Hodgson, 2007; Кир дина, 2013б][219]. В этом же, далеко не полном ряду, понятия «политический индивидуализм» и «социологический индивидуализм», впервые введенные в научный оборот еще в начале XX в. [Шумпетер, 2001, с. 1172][220].
Примерно на ту же ситуацию обращает внимание Л. Уден, указывая на наличие разных по содержанию версий методологического индивидуализма, а также на то, что некоторые из них содержат в себе и элементы холизма. При этом «главный водораздел проходит между сильными версиями методологического индивидуализма, которые предполагают, что все социальные явления должны быть объяснены только в терминах индивидов и их взаимодействия, и слабыми версиями методологического индивидуализма, которые в объяснениях социальных феноменов отводят важную роль институтам и/или социальной структуре» [Udehn, 2002, р. 479]. Не претендуя на строгую классификацию различных интерпретаций методологического индивидуализма, выделю несколько признаков, по которым можно отличать их содержание друг от друга и объяснить введение указанных выше вариативных категорий.
Прежде всего речь идет о веберовской «элементарнойчастице» и его «понимающей социологии», которая рассматривает отдельного индивидуума и его действия как первичную единицу: «Действие в смысле субъективно понятной ориентации поведения существует только как поведение одного или нескольких отдельных человеческих существ» [Weber, 1968, S. 13]. Если остановиться только на этом признаке, мы получим совокупность самых узких трактовок методологического индивидуализма, которыми Вебер и многие его последователи не ограничивались.
В качестве второго признака, раздвигающего границы «сильной версии» методологического индивидуализма, служит включение в анализ институтов. «Этот подход позволяет исследователю дать не холистические и не редукционистские объяснения, в которых формальные и неформальные организационные аспекты, связанные с человеческими взаимодействиями, могут быть использованы в качестве объясняющих переменных» [Toboso, 2001, р. 766]. Хочу обратить внимание также на следующий фрагмент статьи известного специалиста по веберовской программе исследований: «…методологический индивидуализм означает прежде всего необходимость проведения анализа макросоциальных структур и процессов с точки зрения их обоснования на микроуровне» [Шлюхтер, 2004, с. 38].
Итак, анализ макросоциальных структур и процессов также должен входить в «орбиту» методологического индивидуализма. Рассмотрение социальных структур, собственно, и является тем третьим признаком, который обусловливает отличие разных версий данного методологического принципа. При этом редукция, на которую опираются сторонники узкой версии, и обоснование макросоциальных структур на микроуровне оказываются, как известно, не всегда возможными. По мнению же Мизеса, «методологический индивидуализм вовсе не оспаривает значимость коллективных целостностей, считая одной из основных своих задач описание и анализ их становления и исчезновения, изменяющейся структуры и функционирования» [Мизес, 2005, с. 43].
Есть и четвертый признак, в соответствии с которым в анализ включаются внутрииндивидуальные, межиндивидуальные и надындивидуальные факторы, формирующие поведение отдельных индивидуумов. В их числе факторы, отражающие интересы коллективных целостностей, которые в определенном смысле корреспондируют с холистическим подходом[221]. Как и в первых трех случаях, далеко не все исследователи готовы рассматривать четвертый признак; «проблема здесь, очевидно, заключается в том, можно ли считать, что общество всегда больше суммы своих членов или же его поведение может быть без остатка сведено к поведению последних» [Автономов, 2014, с. 54][222].
По-видимому, существуют и другие основания, по которым можно попытаться разделить множество не очень строгих суждений о методологическом индивидуализме. Их авторы в каждом конкретном случае адаптировали данный методологический принцип к задачам соответствующих теоретических конструкций. В этом смысле маржинализм и общая теория равновесия демонстрируют яркий пример его приспособления к «собственным нуждам», с которым, однако, не вполне соглашаются институциональная теория, мериторика и поведенческая экономика, включая либертарианский и асимметричный патернализм, изучающие поведение индивидуумов в более широком социальном контексте.
