Анаукс застраивали тогда, когда Правитель, пришедший на смену тирану, провозгласил, что через двадцать лет вся Держава будет представлять собой общество, где будет дано "всем все по потребностям". Потому в Анаукс возводились строения, которым нужно было выстоять ровно до того времени, когда наступит общество всеобщего благоденствия. Но как ты знаешь, общество благоденствия, задержавшись, уступило место глубокой стагнации, усугубившей как бытовые, так и научные аспекты жизни в республике. В это время над собеседниками возникает экран в экране, и на нем крупным планом академик Самсон Семенович Кутателадзе утверждает: -- Знаете, чем СО АН неповторимо? Тем, что здесь начинали битву старые генералы, а продолжают молодые маршалы... Ром, повернувшись к Леафару, говорит: -- Вот ты имеешь возможность убедиться сам, сколь романтично и утопично они были настроены. А на самом деле с "молодыми маршалами" все обстоит гораздо сложнее. Дело в том, что те молодые солдаты, которые начинали с этими, по выражению Самсона Семеновича, "старыми генералами" еще сами до генералов не доросли. Они еще в самом зрелом возрасте, а им уже наступают на пятки их дети, которые сейчас в таком возрасте, как были их отцы, когда приехали в Анаукс. Тогда у их отцов никто не стоял на пути между ними самими и генералами. А у их детей стоят на пути их отцы. А мест не хватает не только для анауксиев с высоким статусом и связанных с ним привилегий, но и просто мест в Лабораториях недостаточно, ибо они не расширяются адекватно росту населения. А молодому поколению куда-то уезжать опять же сложно Из-за жилищных и прочих проблем, -- заключил Ром и глубоко вздохнул. -- Всех проблем, мой друг, не перечислишь. И все в целом наряду с тем, о чем я говорил ранее, не могло не сказаться на результативности всей Анаукс как места, созданного для процветания наук. -Так что же ты хочешь сказать?.. -- Я не берусь делать обобщения... Конечно, многие Лаборатории поистине обогатили и державную и мировую науку своими результатами. Но по тому, как этот эксперимент был задуман, как он начинался, он мог явить миру значительно больше. В это время над собеседниками на экране возникает известный в Академгородке интеллектуал, физик Юрий Иванович Кулаков. -- Так вот, -- говорит он, с выражением какого-то смущения и неловкости на лице, -- Кембриджа и Геттингена не получилось у нас в Академгородке. Понимаете, цели, которые стояли у нас перед Акадегородком, они были конечны. И они были слишком приземлены. Мы построили самый большой в мире оптический телескоп. Мы построили самый крупный ускоритель, но при этом мы не сделали ни одного большого открытия ни в астрономии, ни в астрофизике... То есть можно вкладывать гигантские средства, но они будут уходить в песок. На этом ускорителе не было найдено ни одной новой частицы, фактически не сделано ни одного крупного открытия... В кадре появляется большой, ставший объектом многих легенд кабинет академика Будкера, директора Института ядерной физики с его известным круглым столом, за которым по установленной им традиции ежедневно собирался "интеллектуальный центр" института. В кабинете никого нет, кроме уборщицы, которая расставляет вокруг стола стулья. А за кадром голос диктора произносит: "Открытое письмо академика Алексея Абрикосова (не сдышно), возглавляющего теоретическую группу в национальной лаборатории (какой именно не слышно) в США. Письмо адресовано коллегам, работающим в России. "Найти постоянную работу ученому на Западе всегда было сложно. Большинство российских ученых, перебравшихся на Запад, имеют временную работу. Они, как цыгане, кочуют по научным лабораториям в разных странах с одним, однако, непременным условием -- обогнуть особую точку, которой является Россия, другие государства бывшего СССР. Домой предпочитают не заезжать еще Из-за боязни преступности, которая начинается сразу же в Шереметьево. Уверен, что помогать науке там, в России, бессмысленно. Зарплату ученым можно поднять, но приборы и оборудование не привезешь. Сегодня для сохранения российской науки может быть только один рецепт: помочь всем талантливым ученым поскорее уехать из России, а на остальных махнуть рукой. Считают, я излишне резок, со мной многие спорят, но жизнь показывает, что я прав..." Чтение текста письма завершается, и на экране появляется стройный, моложавый, но совершенно седой человек, сидящий за большим письменным столом рабочего кабинета. За спиной ученого на стене висит портрет академика М. Лаврентьева. Лицо седовласого человека, отвечающего невидимым на экране репортерам, выражает возбуждение. Судя по всему, это директор Института гидродинамики, академик Титов. -- Да это ж позор для государства, дорогие мои, -- говорит он нервно и взволнованно жестикулируя. -- Ну мне стыдно как русскому человеку за это, стыдно. В каком государстве я живу?! Ну Абрикосову хорошо, он уехал в Америку и написал оттуда статью. Плевал на вас и плевать будет. Хотя, может быть, в какойто степени статья-то правдивая. Статья-то правдивая. У меня другая психология. Я не уеду. Поймите меня: стыдно... Это страшно, когда стыдно за свою страну... На экране стоящего на столе директора института телевизора возникают самые драматические сюжеты из фильма "Девять дней одного года", при которых главный герой подвергается смертельной дозе облучения.