Солнечный закат окрасил реку слепящей киноварью. Над пароходом стаями и в одиночку с криком проносились чайки, казавшиеся розовыми. Выше чаек, царственно распластав крылья, зорко высматривая в воде зазевавшуюся рыбину, недвижно парила скопа. На прибрежных тополях и вербах хлопотали возле своих гнезд горластые грачи.
В призрачной вечерней дымке показались позолоченные кресты и купола дятловской церкви. Андрей приник к борту парохода.
Вот и станичная пристань — крытый чаканом кособокий домишко. На пристани, как всегда, десятка полтора женщин с мисками соленых огурцов и помидоров, с бутылками молока, домашними оладьями и другой снедью, до которой охочи пароходные пассажиры. Раздался басовитый гудок. Что-то прокричал в рупор седоусый капитан. Засуетились два матроса, разматывая толстый просмоленный канат.
Сердце Андрея дрогнуло. Он узнал Наташу Татаринову. В наброшенной на плечи полинялой косынке и таком же полинялом темном платьишке, она стояла чуть в стороне от всех, пристально всматриваясь в сгрудившихся на борту пассажиров, и, увидев Андрея, вся подалась вперед, будто хотела прыгнуть с высокого берега.
Постукивая костылями по скользким железным сходням, Андрей выбрался на берег, взволнованно обнял Наташу.
— Ты что?.. Знала о моем приезде? — спросил он.
Наташа всхлипнула, откинула с лица прядку своих выгоревших на солнце волос, робко заглянула ему в глаза.
— Нет, не знала… Я каждый вечер выходила на пристань…
С затаенным страхом и удивлением Андрей ощутил, какой неотторжимо близкой и дорогой становится для него эта маленькая молчаливая девушка. Она никогда не умела утаить от Андрея своей любви к нему, но только сегодня он уверился окончательно, что это не мимолетное девчоночье увлечение, не вспышка полудетского обожания, а настоящее, сильное, неизмеримо высокое чувство, какое дается человеку только однажды в жизни…
— Пойдем, Таша, домой, — растроганно сказал Андрей.
И они пошли рядом по сумеречной станичной улице, на которой только что улеглась поднятая стадом пыль. Во дворах женщины позванивали подойниками. От дворовых очагов тянуло дымком, горячими запахами рыбы и лука. Через заборы свешивались прозрачные кружева цветущих вишен. Над ериком, в тополях, заливисто пели неугомонные соловьи, соревнуясь с лягучашьим хором.
Все это мирное и до щемящей боли знакомое, как никогда раньше, волновало Андрея. И притихшая Наташа с ее ласковой простотой и добрым отношением ко всему живому показалась ему неотделимой от этого чудесного весеннего вечера, от этой земли, этих цветущих деревьев, от спокойного журчания ерика, от соловьиных песен.
— Почему ты молчишь, Таша? — тихо спросил он.
Она на мгновение замерла, потом своей маленькой натруженной рукой заботливо поправила ворот его шинели и приникла к нему. Потрясенный этим внезапным порывом нежности, Андрей гладил ее волосы, пропахшие горькой полынью, и безмолвно внушал самому себе: «Она пойдет за тобой куда угодно, даже на смерть. А значит, ты, и только ты, несешь ответственность за ее судьбу».
У калитки их встретила Федосья Филипповна. Суетясь и радуясь, она забегала от очага к домику, застелила чистой скатеркой стол под яблоней, вынесла лампу, зазвенела тарелками. Предупредила застенчиво:
— А у нас, извиняйте, как на грех, только постный кулеш.
— Не огорчайтесь, Федосья Филипповна, — улыбнулся ей Андрей, — обойдемся. У меня в рюкзаке консервы есть и колбаса. В госпитале паек положенный выдали…
В комнатушке, где он жил до призыва в армию, оказалось все на прежних своих местах: брезентовый дождевик за дверью, чернильница с остатками загустевших чернил на столе, резиновые сапоги в углу, лисья шкурка на полу. Даже книги на подоконнике были сложены в том же порядке, в каком он оставил их, покидая Дятловскую.
«Таша за всем присматривала», — подумал Андрей и тут же услышал за спиной ее голос:
— А ружье ваше я спрятала… Приезжали из района милиционеры и забирали ружья у всех. Только квитанции оставляли. Но мне жалко стало отдавать ваше ружье в чужие руки. Я смазала его маслом, завернула в мешковину и спрятала…
Не прошло и часа, как во дворе Татариновых появились директор совхоза Ермолаев, главный агроном Младенов и, конечно, Егор Иванович Ежевикин. Мужчины сели к столу и сразу же заговорили о положении на фронтах, о боях под Ростовом, о союзниках. Разговаривали тревожно, озабоченно.
Разливая по стаканам мутноватое прошлогоднее вино, Егор Иванович Ежевикин размышлял вслух:
— Дела-а!.. Мучается народ… Поглядите, сколько скота старики да бабы гонят из Украины. Не сосчитать. Тут тебе и коровы с телятами, и племенные кони табунами, и отары овец, и свиньи. Попробуй накорми их. А не накормишь, они сами тебя с потрохами сожрут.
— У нас давеча ночевала одна женщина из-под Харькова, — откликнулась хлопотавшая у очага Федосья Филипповна. — Так она, бедняга, плакала, рассказывала, сколько горя довелось ей вынести с этими коровами: и воды по дороге не хватало, и с кормами туго, а тут еще немцы со своих самолетов из пулеметов жарят — и по стаду и но ним. Половину людей и скота постреляли.
