— Скоро, как видно, и нам не миновать этого, — насупив белесые брови, сказал Ермолаев…
За разговором незаметно пролетел вечер. Над лесом взошла красноватая луна. Утихли в ерике сонные лягушки. Только соловьи продолжали свои песни.
Вокруг керосиновой лампы кружилась и падала на стол мошкара. Погас очажок во дворе. Федосья Филипповна помыла посуду и ушла спать. Вскорости ушли и Ермолаев с Младеновым. Задержался лишь Егор Иванович. Потягивая вино, он вспоминал прошлое:
— Я, брат ты мой Митрич, в осьмнадцатом году на своей шкуре спробовал немецкую руку. Был я в ту пору у красных, в городе Ейске. Задумали наши командиры десант высадить под Таганрогом и немцев оттедова турнуть. Только не получилось с энтим десантом, не поддержал нас из Батайска предатель Сорокин. Ну и всыпали нам немцы. Чуть ли не пять тысяч хлопцев погибло тогда. Да и женщин они не миловали. Было при нашем десанте около сотни милосердных сестер. Так их, горемычных, согнали на берег Азовского моря, пораздевали всех догола и говорят, гады этакие: плывите, мол, до своих красных в Ейск. Делать нечего, посигали в воду, а по ним зараз из пулеметов. Всех чисто побили. Под берегом вода от кровищи темной стала.
— А вы-то, дядя Егор, где в тот момент были? — с укоризной спросила Наташа, до тех пор молча сидевшая на крыльце.
Ежевикин безнадежно махнул рукой:
— Где ж мне быть? В кустах я лежал поранетый. А как стемнело, уполз в степь. Опосля по хуторам скитался, аж до Украины дошел и там, по правде сказать, пристал до батьки Махно. Сперва очень мне, дураку, у него понравилось. Только месяца через полтора опомнился, вижу, чего-то не то получается, бандюги, они и есть бандюги. Плюнул на них и опять перекантовался до красных…
Наконец и Егор Иванович поднялся из-за стола.
— Пойду я на свой боевой пост, постерегу сад. Хотя, конечно, стеречь там зараз нечего, деревья только зацвели, а все ж какая-нибудь скотиняка могет забрести и шкоды натворить. Вакуированные хохлушки аккурат возле сада коровенок своих пасут… Ну, а винцо старому казаку полагается допить…
Уже стоя, он допил остатки вина, вытер губы и побрел со двора.
Андрей погасил лампу, выкурил папиросу и, подхватив свои костыли, тоже направился к калитке. Он был уверен, что Наташа задремала, но она молча наблюдала за каждым его движением. Как только Андрей приоткрыл калитку, тихо спросила:
— Куда вы?
Он оглянулся, сказал виновато:
— Хочу сад посмотреть, Ташенька… Соскучился по саду.
— Я пойду с вами, — сказала Наташа.
Неторопливо обогнув церковь, они оказались за пределами станицы, наедине с прекрасной весенней ночью. Все вокруг — зеленое займище с лужами по западинам, неприметные курганы, извилистые ерики, переполненные водой, кривые проселки со следами тележных колес — было залито лунным сиянием. Повеяло запахами молодых трав, свежей прохладой росы и влажной земли.
Сад возник перед ними белым видением. На него наползал с реки серебристый туман, окутывая лишь стволы деревьев, и потому белоснежные кроны яблонь будто плыли куда-то в бесконечном пространстве, осиянные призрачным светом, отстраненные от горя, крови и смерти, от всего того страшного, что творилось в ту весну на израненной войною земле…
Андрей с Наташей тихо прошлись, по саду и присели на высоком берегу, их присутствия не учуяли даже верные помощники Егора Ивановича — две лохматые собачонки.
А туман все густел. Внизу, в невидимой уже реке, сонно плескалась рыба. Где-то далеко заржала лошадь. Это был последний звук, услышанный Наташей, — после того она незаметно уснула, обняв Андреевы костыли, лежавшие на траве.
Во сне Наташа зябко вздрагивала, Андрей, осторожными движениями стащив с себя шинель, укрыл ее и долго сидел не шевелясь.
Той ночью в цветущем саду он с особой остротой почувствовал, что человеку отпущена не столь уж долгая жизнь, а люди сами еще больше укорачивают ее. И не только войнами, а и всякими злыми дрязгами, равнодушием друг к другу, безразличием к чужому горю, чрезмерным себялюбием, стремлением к господству над себе подобными, коварством, ложью.
Уже занимался ранний рассвет, когда Андрей легким прикосновением погладил влажную от росы Наташину голову и сказал, улыбаясь:
— Вставай, сплюшка, пора домой.
Наташа вскочила, отряхнула платье, удивленно спросила:
— Как вы меня назвали?
— В садах часто водится сова-малютка, почти такая же маленькая, как ты, — продолжал улыбаться Андрей. — У нее и оперение похоже на твои волосы — ржаво-желтое с темными разводами. По вечерам она летает между деревьями и тихонько кричит: «сплю-уу, сплю-уу, сплю-уу». Потому и прозвали ее совкой-сплюшкой. Хорошо, не правда ли? Вот и тебя я буду звать так.
Наташа мягко возразила:
— Мне больше нравится, когда вы называете меня Ташей…
