— У меня есть деловое предложение. Давайте передвинем лагерь южнее. Чувствует моя душа: именно в том крыле следует искать. Здесь лес сравнительно молодой, а там много пней. И центральная трасса проходит ближе километров на двенадцать.
Переехали на новое место и снова начали прочесывать буквально каждый метр.
Через каждые два-три часа садились передохнуть. И снова медленно продвигались вперед, все вокруг придирчиво осматривая, ощупывая руками, глазами.
К полудню, когда уже поубавились и уверенность и надежда на удачу, Карл вдруг невольно остановился:
— Стойте! Озерцо похоже на то… Я его хорошо помню, так как засветло ушел от него… А где же поляна? Где дуплистый дуб? Ага, кажется, и поляна есть… Она просто заросла молодняком. А дерева раскидистого нет.
— Вон какой-то пень в человеческий рост! — вскрикнул Петр и мигом побежал к нему. За ним устремились и ребята.
— Смотрите, здесь и еле заметный бугорок. Не могила ли? — присела на корточки Женя.
Тополенко старался заглянуть в пустотелый пень, доверху заполненный… черноземом.
— Туда кто-то набросал земли, — в недоумении пожал плечами Иван.
— Да, действительно. — Крица ловко ухватился за остроконечные обломки пня и в одно мгновенье очутился наверху.
Неторопливо подошел лесничий, считавший большой честью для себя сопровождать гостей, зачерпнул горсть черной трухи, высыпал на ладонь, разровнял, понюхал, присмотрелся и, не задумываясь, определил:
— Это лиственный перегной. Листья падали с деревьев и заполняли пустотелый пень, а дожди мочили, спрессовывали… Листья перетлели, перегнили…
— Биттэ, биттэ!.. — кивнул головой Карл. — Пожалуйста, очистите пенек.
Крица взял себе в помощники Ковшова и Тополенко, и они за полчаса пригоршнями выбрали изнутри весь перегной.
Напряжение ожидания наэлектризовало всех: а вдруг это тот пенек, а вдруг посчастливится, а вдруг именно здесь бутылка с предсмертным письмом профессора?..
Петр забрался внутрь пня и носками, каблуками туфель стал разрыхлять, разгребать остатки перегноя. И вот почувствовал что-то твердое и круглое под ногами. Подтянулся, выскочил из дупла и заглянул внутрь. Там увидел полуоблепленную грязью бутылку. Попросил Ивана и Виталия подержать его за ноги, а сам, перегнувшись и вытянув руки, нырнул на дно, чтобы достать находку. Тополенко и Ковшов еле вытащили его оттуда. Все втроем ухватились руками за бутылку, подняли ее над своими головами и что было сил ошалело завопили:
— Эврика!!!
Лес от края и до края вздрогнул от этого радостного слова. Оно передавалось из уст в уста, взлетало над верхушками деревьев, им захлебывались ребята и девчата, оно закипало в глазах Карла Шерринга, Захара Кочубенко, Жени Молодан, Родионовны…
Братченко распорядился: немедленно собрать всю «экспедицию», свезти всех людей машинами сюда, на место находки.
— О, майн гот! Это и вправду то озерцо… Поляна та же… Дуб сломан то ли молнией, то ли снарядом… Только могилки почти не видно — осела, заросла бурьяном… Все, все припомнилось. Давай, Петя, извлечем предсмертное письмо…
Осторожно обмыли, побаиваясь, чтобы вода не попала в бутылку, и вручили находку Карлу Шеррингу:
— Вы клали туда документ, вам его и вынимать.
— Спасибо за честь! — Карл легко вытащил из горлышка отрухлевшую деревянную пробку. Прищурившись, заглянул в бутылку. — Сохранилось письмо! А я-то думал, истлеет… Если бы попала влага — так и случилось бы… — Шерринг поднял с земли тоненький сухой прутик и с утроенной осторожностью принялся вытаскивать бумагу наружу. Из горлышка высунулся обрывок старой газеты, свернутый в трубку. Карл отбросил в сторону бутылку, медленно расправил на ладони драгоценное письмо, со всех сторон осмотрел его и протянул Крице. — Бери, друг, читай, у тебя глаза молодые, зорче моих, старческих.
Петр благоговейно взял в руки письмо профессора — лоскут пожелтевшей немецкой газеты, каждая строка которой кичливо вопила «о блестящих победах гитлеровской армии над «варварской Россией», а наискось, как резолюция приговора захватчикам, легла уже выцветшая, но еще четкая и выразительная вязь букв — почерк Молодана.
Все застыли в ожидании. Казалось, даже деревья замерли. И каждому слышалось, как его сердце гулко, напряженно отсчитывает время. Крица, волнуясь, начал читать медленно и торжественно:
