Евгения Жгуриха, а по прозвищу Шапочница, жила тоже, как и большинство крутояровцев, в землянке. Старая женщина зарабатывала себе на прожитье двумя, сказать бы, промыслами: читала псалтырь над усопшими и шила шапки.
От природы гундосая, она бормотала что-то невнятное. Звали ее больше для приличия. Усердно, терпеливо стоит, шевелит губами, крестится всю ночь, не присядет даже передохнуть. От перенапряжения у нее часто болели ноги. Но основным своим ремеслом считала шапки. Шила их исключительно для мужчин. По ее убеждению, баба в шапке — это оборотень.
Кроила Жгуриха высокие смушковые казацкие папахи — кубанки с красным верхом, перекрещенным золотой тесемкой, обыкновенные кроличьи ушанки. До войны отбою не было — в очередь становились заказчики. Слыла знаменитой шапочницей.
Через ее «святые руки» проходили деды, отцы, сыновья, внуки. Евгения безошибочно знала размер каждой головы: «Кто на сколько сантиметров умнее». Казалось, Жгуриха вечна и бессмертна: вся Крутояровка с давних пор и до сегодня обшивалась искусной мастерицей.
И вот досадная диковина: только ее муж Авксентий Жгура ежегодно ходил в старой, заплатанной шапчонке-ушанке. Люди хихикали, подтрунивали над ним, а он, хитро прищурив глаза, покрутит, повертит головой, словно ему воротник жмет, и уклончиво скажет:
— Не заработал я на новую у Евгеньюшки…
«Мой муж большой грешник, а я шью только для праведников», — немногим доверяла свою тайну Жгуриха.
Как-то Авксентий напился до чертиков и хотел «повыкручивать золотые руки Евгении», чтобы ни ему, ни людям… А она, говорят, что-то такое шепнула ему на ухо — вмиг отрезвел…
Так ни одной шапки, сшитой Евгеньюшкой, и не сносил Авксентий. А когда взбесившиеся лошади понесли его и убили, в шапке-ободранке и похоронила…
«Он был… безбожником… Отрубил себе на правой руке два пальца, чтобы не пойти в войско Буденного…»
Эти слова запечатлелись в памяти восьмилетнего Гриши, который вроде бы беззаботно стоял, шмыгал носом возле гроба отца.
Зато уж Евгения всю «шапочную любовь» перенесла на сына. Сначала сшила подростку остроконечную буденовку с огромной красной звездой. Мальчишки с завистью примеряли ее на свои головы, просили поносить хоть полчасика, снимали с нее фасон.
В шестнадцать лет Гриша получил от матери дорогой подарок — смушковую кубанку с красным верхом. Носил ее набекрень. Она щеголевато держалась на одном правом ухе.
Вернувшись из эвакуации, Григорий застал поседевшую мать в сырой землянке. Здороваясь, протянул к ней щербатую правую руку, точь-в-точь похожую на отцовскую… Мать отпрянула, как от мертвеца.
— Свят-свят, — открещивалась от него, как от нечистой силы.
— Мамаша, это я, ваш сын, Гриша! Что, не узнаете родную кровь?
— Авксентий… Ты пришел по новую шапку? Тебе в дырявой холодно? Теперь уж я тебе сошью самую теплую, самую красивую…
— Мама, не шутите так зло… Я соскучился, а вы…
— Тебя, Авксентий, не бог, а дьявол прислал ко мне. — Жгуриха шепелявила и не переставала креститься, испытывая сыновнее терпение.
— Не пугайтесь, это моя рука. Моя! Соломорезку ремонтировал… и отхватило.
— Так это ты, Григорий? Слава богу, привидение исчезло…
— Ну да, я, матушка. Здравствуйте! Сколько лет в разлуке…
— Угу… Значит, ты соломорезкой искалечился, а твой отец вроде бы тоже…
— Не упрекайте. Разве я виноват… Так на роду написано…
— На то господня воля, — шагнула в угол землянки, весь облепленный иконами.
Целый месяц у матери не просыхали глаза от слез. Ни с кем не поделилась своей радостью: Гриша вернулся домой, жив-здоров. Похоже было на то, что похоронила в душе единственного сына. Не согрел, не утешил. Евгению глодала мысль, почему так жестока к ней судьба — муж стал саморубом, и сын последовал примеру отца…
И даже когда женился Григорий, не соблаговолила подарить ему на свадьбу шапку-обновку. Сердце настаивало: надо, а разум наотрез отказался, руки роняли иголку…
И Григорий с болью и горечью понял, что мать обо всем догадалась, ее не проведешь. Отдалился, охладел, стал чуждаться ее и только изредка навещал.
Лида почти ежедневно пилила мужа:
— Как тебе не стыдно! Себе вон какой дом отгрохал, а родную мать гноишь в землянке…
— Я ей не раз предлагал, чтобы перебиралась к нам. Не хочет. Говорит, на своей леваде и умирать буду…
— Построй и ей хатенку.
— Сейчас денег нет.
— Сыновней совести у тебя, Жгура, нет!
— Знаешь, Лида, чужие дела — темный лес. Мать у меня — штучка… Когда отец случайно покалечился, она его подозревала в саморубстве… Представляешь? Насылала на него какие-то заклинания, чтобы он умер. Ты только вдумайся: жена молится богу, чтобы скорее сдох ее муж… И отец трагически погиб.
— Значит, бог внял коленопреклоненным мольбам жены?
— Лидка, не мели глупостей!
— И все же она твоя мама. Я прошу тебя: помоги ей.
— Смотри, святая заступница нашлась. Заработай денег и построй свекрухе дом!
— Заработаю в школе! И до копейки отдам на хату той женщине, которая родила тебя, скупердяй.
— Ха-ха-ха! Ты, оказывается, золотая невестка. Печешься о благополучии свекрови больше, чем о своей родной матери.
