Когда лучи наконец высушили соленую росу, Юрий почувствовал, что проголодался. Достал из-под телогрейки в изголовье торбу, сшитую из мешковины, развязал и вытащил два шершавых сухаря. Бросил их в ведро с водой, чтобы размокли. Пошел взять тюльку: где-то там, завернутую в бумагу, привалил обломком самана. Может, собачье растаскало? Уже и забыл, куда приткнул свое добро. Ага, вот где. Приподнял обломок, а мышь оттуда шмыг. Посекли, пакостные, жирную бумагу, прогрызли насквозь дырку и таскают себе рыбку. Оставили хоть ему на завтрак? Взял в руки сверток. О, да тут на троих хватит!
Посреди двора сел как степенный хозяин.
Его мучила жажда. Взял погнутое ведро, выплеснул из него остаток вонючей воды и пошел к бабе Грищихе. Ее колодец славился на всю округу родниковой, прозрачной, даже сладкой водой. Пьешь ее — не напьешься. Не повесят же, если он зачерпнет хоть кружку, не запретят; как ни есть — люди…
Ступал несмело. Повернул направо. Глядь, а у колодца собрались женщины. О чем-то тараторят, пререкаются. Среди них Вавилон стоит и за поясницу держится. Верховодит старик. Топчется, размахивает руками.
Никто не заметил, как Прокуда подошел и остановился сзади.
— Здравствуйте, люди добрые. Одолжите ведерко воды.
Колючие вдовьи глаза взяли Юрия в плен. Шагнула вперед Анна в растоптанных резиновых сапогах, в брезентовом плаще, подвязанная скрученным, как веревка, старым фартуком. Высокая, мужиковатая женщина. Ее густые широкие, в два кольца брови поползли вверх, глаза налились укором, передернулись полные губы:
— Ты колодец копал? Ты чистил его когда-нибудь? Ты сруб чинил? Попрошайничаешь: дайте водички… Бороду отпустил — настоящая метла… Грудь — колесом. А я вот, видишь, женщина, вынуждена лезть и чистить колодец. Тебе не стыдно? — Анна размахалась кулаками у Прокуды перед носом.
Юрий оторопело моргал глазами, не знал, что и сказать.
— Девчата, замолчите! — топнул слабосильной ногой Вавилон. Этого было достаточно: вдовы отступились от Прокуды, обиженные и пристыженные.
— Так чего же… Я могу… Позвали бы… Давайте, если так нужно. Я вычищу, — смущенно говорил Юрий.
— Давно бы так! — проговорила Анна. Она поскорее сняла с себя заплатанный плащ. — Бери. — Даже скрученный, как веревка, цветастый передник вручила Прокуде.
Плащ оказался узок в плечах. Треснул на спине, разлезся под руками так, что нитки ощерились белыми зубчиками. Но не снял Прокуда одежину — пусть будет… Пригодилось перевясло фартука. А вот истоптанные резиновые сапоги были малы. Женщины брались по двое за голенища и натягивали Прокуде на ноги — безуспешно.
— Все-таки мне, вижу, придется лезть в колодец, — нахмурилась Анна.
— Покойный Пидорва, помните, бывало, бутылочку первача выдует и босиком лезет в колодец. Зимой босиком лазил. А сейчас же лето, — нашел выход Прокуда. — Давайте лестницу, обойдусь без сапог.
— Э, нет. Погоди. Летом вода в глубоком колодце холоднее, чем зимой. Придется ему, девчата, дать «огня» вовнутрь, — прошамкал дед Вавилон.
И женщины принесли самогон.
— Вот как обернулось дело! Мы ему еще и рюмку наливаем, как барину. Вы видели, вы слыхали, люди добрые! — выходила из себя Анна.
— А-анна-а! Так нужно, — Вавилон строго постучал палкой о сруб.
Прокуда выпил «синий огонь», даже губы обжег.
— Ну, где лестница? Полезу да посмотрю, что делается на том свете, — усмехнулся сам себе.
— Где же ей быть — в колодце…
Не восприняли женщины эту шутку. Только лишь Соломия, которую в селе ласково называли Соломкой, украдкой заглянула Прокуде в глаза и окрасила свои уста скрытой улыбкой. Она была самой молодой вдовой. В восемнадцать выскочила замуж, а в двадцать уже похоронную оплакивала. Да и сейчас непохожа на вдову — губы шевелятся в усмешке, когда надо и не надо.
— Ну, господи, помоги, — шутя перекрестился Прокуда и полез во влажный полумрак. Вскоре окликнул из глубины: — Вытаскивайте лестницу!
Десять женских рук ухватились за верхнюю перекладину. Дружно, резво поднимали лестницу. Собственно, не одну, а две, скрученные проволокой.
Вавилон подошел поближе:
— Потихоньку ложите лестницу, потихоньку. Вот такушки.
Вдовы засуетились. Соломка опустила ведро в сруб, и жестяная посудина весело погремела вниз. Лебедка тарахтела, попискивала.
Прокуда поймал обеими руками ведро, погрузил его на дно, зачерпнул полно-полнехонько ила.
— По-го-няй! — донеслось из колодца.
И лебедка завизжала. Ноша непривычно тяжелая.
Из ведра выплескивалась грязь и шлепалась на плечи и голову Прокуде. А ему было приятно. Холодный сырой колодец почему-то казался уютным. Может, потому, что по жилам струилась самогонка?
Нет, не поэтому. Напрасно он ее выпил. Если уж на то пошло, она не греет тело — лишь затмевает разум, отшибает память. Без нее он отчетливее почувствовал бы, что нужен людям. Вишь, какие громы посылали ему на голову, а все же приоткрыли дверь, хоть малюсенькую щелочку, и через нее позвали к себе, в свой круг.
— Живе-е-е! — радостно крикнул.
— Не болтай там! Успеется. Смотри какой! — крикнула Анна.
