– Не я, а Элис, – Карен показывает на свою десятилетнюю дочь, сидящую через несколько стульев от нас и с распахнутыми глазами дожидающуюся пирога с печеной репой. – Она обожает кино. Почти как ты в детстве.
– Скажи ей, чтобы поостереглась, – шучу я.
– Да ну, серьезно, эти истории во всех новостях. – Карен кладет палочки и пристально на меня смотрит. – Ты разве с Холли Рэндольф не работала?
– Работала. Но это было в другой жизни. Вряд ли она меня помнит.
Карен чувствует, что своими словами я обозначаю границы. Что я так уклоняюсь, закрываю очередное направление разговора. Тему, которую нельзя обсуждать в присутствии наших родителей и ее детей, всех трех поколений семьи Лай, пристально глядящих на нас.
Она улыбается и берет тон повеселее.
– Знаешь, как Элис ошалеет, если я ей скажу, что ты знала Холли Рэндольф?
Я смеюсь.
– Не надо. Только расстраивать. Я ни автографа для нее не смогу взять, ни в школу к ней ее позвать, ничего.
А если я ни того, ни другого не смогу сделать, то не все ли равно, знала я Холли Рэндольф или нет? Не уверена, что у меня есть хоть одна фотография с ней, чтобы это доказать.
– Эй, вы там, – кричит через стол мама. – О чем болтаете? Надеюсь, ты рассказываешь сестре о каком-нибудь симпатичном мужчине из офиса, с которым ты можешь ее познакомить!
Мы с Карен отнекиваемся.
– Мам, я работаю в бухгалтерской фирме. Там все мужчины для Сары слишком скучные.
Мама грозит мне пальцем.
– Вот она, твоя беда. Всю жизнь одно кино в голове. Тебе лишь бы развлекаться.
Я сдерживаю свою привычную злость, терплю и ничего не говорю.
Мама обращает все в шутку.
– Да это я так. Хватит вам, девочки, на утку по-пекински одним налегать. Давайте-ка ее сюда.
Я подталкиваю вращающийся поднос, и он крутится в мамину сторону, неся ей требуемое блюдо. У меня такое чувство, будто я всю свою жизнь в этом ресторане этим занимаюсь. Сижу перед вертушкой, кручу ее в мамину сторону, и она доставляет ей именно то, чего мама желает. Круговое движение. Груз родительских ожиданий – вертится, вертится по кругу, и мы вместе с ним.
В понедельник, когда на работе наступает затишье, я сижу перед компьютером и ищу представителя Холли Рэндольф. Когда я была продюсером, для меня это было нормальным состоянием – исследовать сайты и справочники, делать подряд по несколько осторожных телефонных звонков, чтобы выяснить, кто какого актера представляет, и записать телефон этого агента.
Сегодня Холли, как и всякую актрису первого ряда, представляет целая команда профессионалов: агент, менеджер, пресс-агент, адвокат и их многочисленные помощники. Никого из них я не знаю. Никто из них с ней десять лет назад не работал, а когда я захожу на их сайты, там все парадно, но невнятно. С информативностью и доступностью не очень.
Голливуд – по-прежнему очень закрытое местечко.
Можно сочинить письмо ее пресс-агенту или менеджеру, но что там будет сказано?
Нет, это будет означать немедленное удаление.
Нет, автоматически возникнет ассоциация с Хьюго Нортом, и…
Я отворачиваюсь; подступают тошнота с виной.
Иду в соцсети, кое-как разбираюсь в Твиттере. Странная, конечно, это площадка-инструмент, где высказывание не может превышать ста сорока знаков. И тем не менее эти стосороказначные изречения дали звездам, журналистам, политикам, спортсменам, даже шеф-поварам миллионы подписчиков, ловящих каждый их твит. Теперь читаешь новости – половина, кажется, состоит из пересказов твитов, написанных кем-то еще. Похоже, Твиттер заменил новости. Твиттер
У Холли Рэндольф, разумеется, есть аккаунт в Твиттере – с непременной синей галочкой, обозначающей ее статус важной персоны. У
Прокручиваю ее ленту и вижу какие-то продолжающиеся разговоры с другими актерами первого ряда, один-два твита о фильме с ее участием, который выходит в следующем месяце, и несколько ретвитов от приютов для животных. Подписчиков у нее пять миллионов двести тысяч.
Я понимаю, чем Твиттер может привлекать обычного человека – вот этими вот изречениями знаменитости, попадающими из ее телефона непосредственно в мой. Но это, как и все остальное, иллюзия.
