Соучастники полностью

Холли, наверное, получает тысячи твитов каждый день; скорее всего, ее аккаунтом занимается кто-то, кому за это платят. То же с Инстаграмом, который кажется мне еще менее понятным: разобщенный поток фотографий. Тем не менее – самая, похоже, популярная соцсеть в Лос-Анджелесе. Фотографии знаменитостей в Инстаграме беспрестанно истолковывают на все лады фанаты и эксперты: “Что означает этот комментарий?”, “Кого это она ухватила за руку на этом фото?”

Я и теряюсь, и забавляюсь, но, главным образом, радуюсь тому, что этих каналов не существовало, когда я работала в кино. Ведь это сколько дополнительной работы – активно вести аккаунт в Твиттере или Инстаграме, порождать фотографии и остроумные комментарии для своих пяти миллионов двухсот тысяч подписчиков. Напоминать, что ты еще не сошла со сцены.

Сейчас на мне этого бремени нет. И я в кои-то веки за это благодарна.

Смотрю на часы в правом верхнем углу монитора. Прошло почти сорок минут, и через двенадцать минут начинается мое очередное занятие. Покопалась в виртуальном хламе – и сорока минут как не бывало.

И к установлению контакта с Холли Рэндольф я не приблизилась.

В воскресенье, на следующий день после того, как я побывала в редакции “Таймс”, Том прислал письмо, в котором учтиво благодарил меня за уделенное время и участие.

Очень надеюсь поговорить с Вами снова в любое удобное для Вас время. Чтобы не терять темпа, я бы предложил встретиться в течение дня в среду или в четверг вечером. Но я, разумеется, могу под Вас подстроиться. Понимаю, что Вам может быть нужен перерыв между этими разговорами.

Я читаю это письмо в воскресенье вечером, потому что я неудачница, у которой нет личной жизни, и в воскресенье вечером проверяю почту. В понедельник я ему не отвечаю, потому что в этот день я изучаю аккаунты Холли Рэндольф в соцсетях. Размышляю о пропасти, отделяющей скромную, никому не известную актрису, которой она была тогда, от суперзвезды, которой она является теперь.

Во вторник утром я просыпаюсь, увидев Холли Рэндольф во сне. Мы сидим рядышком на скамейке в Центральном парке и просто разговариваем – так, ни о чем определенном. Мы не потрясены внезапной встречей, не пытаемся наверстать упущенное за десять лет.

Мы весело болтаем, как старые подруги, которые видятся каждую неделю. Во сне она крепко держит меня за руку, что-то мне говорит.

Проснувшись, я все еще чувствую пожатие ее руки. Но слов ее вспомнить не могу.

Меня одолевает ощущение утраты, я чувствую зияющую пустоту, в которую заключена моя одинокая тридцатидевятилетняя жизнь.

Я лежу в постели, одеревеневшая, и плачу.

Во вторник вечером я сижу в гостиной, подумывая о том, чтобы порыскать по “Нетфликсу” – не найдется ли чего пристойного посмотреть, – и тут загорается экран телефона. Уведомление от “Голливуд репортер”.

Я настроила телефон на прием оповещений от профильных изданий. Возможно, чтобы делать вид, что я по-прежнему работаю в кино, чтобы следить за тем, что там происходит, – как будто это имеет хотя бы какое-то отношение к моей теперешней жизни.

Со скукой беру телефон – и застываю при виде заголовка.

Зандер Шульц: “Я выражаю солидарность со всеми жертвами сексуальных домогательств”.

Меня подташнивает уже от одного этого заголовка. От мысли о том, что Зандер выделывается на фоне этих историй, словно он – благородный защитник всех горемычных женщин в развлекательной индустрии.

Открываю статью; мне не терпится увидеть подпись. На сей раз – не Том Галлагер, а некто по имени Кэрри Сигер. Ненадолго у меня отлегает от сердца: эта журналистка из Лос-Анджелеса со мной связаться не пыталась. Пока что.

Там же видео: Зандер выступает на пресс-конференции, и меня передергивает от того, что он устроил себе этот бенефис – машет флагом, которого раньше и в руки-то не брал.

– Как и многие другие работники киноиндустрии, я потрясен и возмущен некоторыми из получивших огласку историй.

Зандер зачитывает это из-за частокола микрофонов; на его лице играют фотовспышки.

Мне по-прежнему не по себе, когда я вижу Зандера в центре внимания. Нынче он штампует шумные, хоть и радующие глаз супергеройские ураганы, а ведь тот Зандер, которого я некогда знала, считал себя автором и равнялся на раннего Полански. В темноте, погрузившись в мягкий уют безликого кресла в кинотеатре, я увижу, как на экране возникнет его имя: Режиссер-постановщик – Зандер Шульц – непременно последним титром, прежде чем фильму можно будет начаться по-настоящему, – и мне придется сдерживать чувства. Но как же все-таки приятно думать, знать: Продался ты на хер с потрохами, Зандер Шульц.