Соучастники полностью

От солнца, наверное, отошло облако, потому что с неба вдруг бьет свет, слепит меня. Я поднимаю руку прикрыть глаза и щурюсь на Тома.

– Послушайте, – говорит он мягко, – вам решать. Чего вы хотите?

Когда я выхожу из этого августовского небоскреба, отметившись на проходной в шестнадцать двадцать одну, сдав пропуск с пиксельным подобием моего лица, возвращаться домой я не готова.

Дома-то что? Пустая квартира. Очередные студенческие сценарии на проверку.

До Манхэттена я теперь редко добираюсь, поэтому, наверное, можно себя и побаловать. Сходить в “Квод” на последний иностранный фильм или посидеть на скамейке в Центральном парке, посмотреть, как старики в шахматы играют.

Но какая бы мысль ни была у меня поначалу, оказалось, что я иду в сторону даунтауна, прочь от неонового разлива Таймс-сквер, стремясь куда-то подальше, куда-то, где будет поменьше народу.

Взглянув на телефон, я вижу сообщение от сестры, но не обращаю на него внимания. Я уже не отвечаю на ее смс немедленно, как раньше.

Из головы у меня не выходит юная Холли Рэндольф, волнение, с которым я наблюдала за ней на пробах. Я думаю о надежде стать той, кем я могла бы стать, которая была у меня в двадцать семь лет. И о той, кем оказалась Холли.

Я бездумно захожу в метро, выныриваю на тротуар Канал-стрит.

Я иду словно в трансе. Ноги сами ведут меня по асфальту знакомой дорогой, но сознательно я бы этой дорогой не пошла. Наверное, на каком-то глубинном уровне мое тело запомнило путь и, словно какой-то инстинкт возвращения у перелетных птиц, неуклонно влечет меня туда, куда мне суждено прийти. В то место, куда я слишком часто попадала летними вечерами, пока мы не перебрались в Лос-Анджелес.

Оказавшись там, я с трудом его узнаю. Частный клуб либо закрылся, либо переехал.

Заведений вокруг я тоже не узнаю. Пиццерия стала роскошным маникюрным салоном. Винный магазин, где я затаривалась на ночь, стал органик-кофейней, где подают куркума-латте. Но я узнаю вход, где часто проскальзывала за стеклянную дверь в узкий, сверкающий коридор.

Я стою на тротуаре, задрав голову, ищу то окно на четвертом этаже. То, у которого стояла бы десять лет назад, рассматривая кого-нибудь на улице – кого-нибудь, очень похожего на меня.

Я бы тогда не поняла, что это мое будущее смотрит на меня снизу.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 14 часов 39 минут.

сц: А с кем вы еще говорили? С Сарой? Сарой Лай?

тг: К сожалению, я никак не могу раскрывать свои источники.

сц: Ну, мне кажется, с Сарой поговорить бы стоило. Она-то совсем по-другому начинала.

тг: Что вы хотите этим сказать?

сц: Том, она начинала с нуля. Ее родители – иммигранты из Гонконга, у них какой-то там ресторан в Куинсе. В кино она забрела, можно сказать, случайно, и того, что у нее было, добилась благодаря… ну вот этому всему, страсти, таланту и усердию. (Пауза.) Не могу осуждать ее за амбициозность… Мы в киноиндустрии все такие. Но Сару, возможно, подстегивало то обстоятельство, что она начинала с нуля. Может, ей важнее, чем нам всем, было хорошо себя зарекомендовать.

тг: Что вы подразумеваете под “хорошо себя зарекомендовать”?

сц: У таких, как Сара, второй попытки преуспеть в этом деле не бывает. Если ты такой – связей у тебя нет, – то спуску не жди. Поэтому я была рада, что дала ей шанс.

тг: Как вам с ней тогда работалось?

сц: Она была хороша, всегда хороша. Всегда надежна. В этом бизнесе необходимо, чтобы рядом был кто-то, на кого ты всегда можешь положиться. Сара была таким человеком. Пока не появился Хьюго.

тг: Так все-таки была она надежна?

сц: Так просто не ответишь. (Пауза.) Поначалу была. Просто чудо, а не сотрудница: все схватывала на лету, сверхурочной работы не боялась. Но в ней было что-то, что как будто заставляло ее… всегда хотеть чего-то большего.

тг: Как вы думаете, чего она хотела?

сц: Может, она считала себя выше чего-то, что ей поначалу приходилось делать? Что ей нужно заниматься чем-то посерьезнее брошюровки сценариев и ксерокопирования? Но все же с чего-то начинают. А немного скромности никому не повредит.

тг: А вы с чего начинали в кино?